«Чайки» генерала Копца
Глава 1
Последний заброс
Осень в тот год выдалась на редкость паршивая. Серое небо висело над Окой, словно мокрое одеяло, и мелкий, назойливый дождь сек лицо, стекая по нему и постоянно вызывая желание вытереться. Обычно все стараются в такую погоду сидеть дома, желательно с чашкой горячего кофе или чая в руках и у горящего камина, но не в этот раз. Сейчас, Андрей Николаевич Соколов, полковник в отставке, бывший командир 87-го истребительного авиаполка, сидел на складном стульчике, укрывшись старым брезентовым плащом, и смотрел на поплавок с той непоколебимой серьёзностью, с какой когда-то всматривался в прицел перед атакой. Рыбалка была его религией, последним оплотом тишины в современном мире, который он не понимал — с его гаджетами, интернетами и бесконечной суетой.
Рядом, в десятке шагов, на точно таком же стульчике, сидел его лучший друг детства и сосед по даче, подполковник в отставке Виктор Сергеевич Шаповалов. Бывший артиллерист, он всю жизнь командовал гаубичным дивизионом, а теперь командовал лишь удочкой, но делал это с достоинством истинного офицера. Дождь его не смущал; он вообще был из тех людей, для которых «не по уставу» — хуже любой непогоды.
— Андрей, я смотрю на тебя и диву даюсь, — сказал Шаповалов, не отрывая взгляда от воды. — Ты сидишь как памятник. Не шелохнёшься. Хотя давно пора собираться — темнеет, и рыба, видно, на нашу приманку не польстилась. Как в том анекдоте: «клюёт, но не на ту».
Соколов усмехнулся. Голос у него был хриплый, прокуренный до хрипоты, хотя он бросил курить лет десять назад — после инфаркта, который чудом не поставил точку в его истории.
— Виктор, ты никогда не понимал. Рыбалка — это не результат. Это процесс. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о чём-то своём. Если хочешь добычи — иди на рынок. А здесь… — он кивнул на поплавок, который едва заметно дрогнул, но тут же затих, — здесь ты остаёшься наедине с собой. После сорока лет в небе мне этого больше всего не хватало. Считай это своеобразной медитацией, только не в позе лотоса, а за поплавком.
— Ну да, — Шаповалов крякнул, поправил кепку. — У меня тоже: двадцать лет порох нюхал, а теперь на пенсии — только дача, внуки и этот чёртов дождь. Дочка обещала завтра привести своих башибузуков на неделю, да и сын тоже хотел привезти своего малолетнего бандита.
— Так уж и бандита?
— А кто как не бандит, постоянно дерётся.
— Сам задирает других?
— Нет, он за справедливость. Слушай, Андрей, а не бросить ли нам это дело? У меня в термосе ещё коньяк остался. Грех не выпить за здоровье.
Соколов не ответил. Он смотрел на поплавок, но мысли его были далеко. Он вдруг вспомнил себя в далёком 1958-м — зелёным курсантом на аэродроме в Армавире, когда впервые вырулил на взлётку на поршневом Як-18, сжимая ручку с такой силой, что побелели костяшки. Потом были реактивные МиГи — пятнадцатый, семнадцатый, двадцать первый. Четыре десятка лет в небе. Он прошёл через Египет в семьдесят третьем, через Афганистан в восьмидесятых. А теперь — тишина, дождь и этот маленький поплавок, который не двигается.
Он почему-то вспомнил судьбу генерала Копеца, командующего авиацией Западного фронта, который в сорок первом застрелился, не вынеся позора своих сожжённых аэродромов и полного разгрома авиации фронта. Соколов всегда считал это слабостью. А теперь, в тишине осенней рыбалки, он думал иначе: может быть, тот просто не видел другого выхода? Или видел, но не успел? Что было бы, если наши самолёты не сгорели на земле, австретили противника в воздухе. Да, в основном это были уже устаревшие И-153 и И-16, но и они могли дать прикурить немцам, а вместо этого бездарно сгорели на своих аэродромах.
— Андрей! — Шаповалов толкнул его в плечо. — Ты меня слышишь? Ты побелел как мел. Тебе плохо?
Соколов хотел ответить, но вдруг почувствовал, что сердце — это старое, надёжное сердце, которое выдерживало перегрузки в девять g и бессонные ночи над пустыней, — даёт сбой. Резкая, горячая боль разлилась в груди, отдала в левую руку, в челюсть. Он попытался вздохнуть, но лёгкие не слушались. Поплавок на воде дрогнул последний раз, и мир померк, унося с собой запах сырой осени, голос друга и тихий плеск волны.
Он открыл глаза и увидел высокий лепной потолок с тяжёлой люстрой, которая не горела, но ловила утренний свет, пробивающийся струйками из-за плотных портьер. За окном звонко и требовательно кричали птицы, где-то вдалеке прогудел автомобильный клаксон. Затем был скрежет трамвая, который было невозможно ни с чем перепутать. Пахло старым деревом, сухими обоями и едва уловимым запахом мастики — так пахнут дома, где много лет натирали полы. Так пахло в его квартире, в которой он вырос, новые дома пахли совсем по-другому. Его первая мысль была: «Жив. Инсульт, наверное. В больнице». Он попытался пошевелиться и понял, что это не его тело.
Он лежал на широкой кровати с резной деревянной спинкой, на белых накрахмаленных простынях, укрытый байковым одеялом. Тело было чужим, но непривычно лёгким — не было той утренней ломоты в пояснице, не хрустели колени, не ныло плечо, которое он когда-то вывихнул на полосе. Всё слушалось идеально, как в молодости, с какой-то упругой пружинистостью, которую он не чувствовал уже лет тридцать.
Он медленно сел, свесил ноги с кровати и уставился на свои руки. Только это были другие руки — жилистые, с длинными пальцами, чуть загорелые, с мелкими белыми шрамами на тыльной стороне ладоней. Такие отметины остаются у всякого, кто всю жизнь возился с алюминиевыми нервюрами, натягивал тросы и хватал раскалённые гильзы на земле. Но эти руки были не его. Они были моложе, крепче, и на безымянном пальце левой руки не было обручального кольца — того самого, которое он носил последние пятьдесят лет.
Он встал и подошёл к трюмо, стоящему в углу комнаты. На спинке стула висел китель тёмно-синего сукна, а на нём — петлицы с двумя крупными эмалевыми ромбами. Комдив авиации. Он посмотрел в зеркало.
На него смотрел незнакомец. Худое, вытянутое лицо с острыми скулами, волевой подбородок, глубокие складки у рта и пронзительные серые глаза, в которых застыло изумление. Возраст — около тридцати шести лет. Крепкий, поджарый мужчина в самом расцвете сил. На правой скуле, почти незаметный, белый шрам — видимо, от осколка. Рука сама потянулась к нему, ощупала неровный край.
Он отшатнулся от зеркала, сел в кресло у небольшого столика и закрыл глаза. Сердце билось ровно, но внутри нарастала паника. Он сжал виски ладонями и попытался дышать глубже.
«Это сон. Бред. После удара бывает такое. Галлюцинации. Сейчас я очнусь у себя на даче, и Витька будет трясти меня за плечо с фляжкой коньяка».
Он открыл глаза. Комната не исчезла. На стене висел календарь — отрывной, с крупными цифрами: 14 апреля 1940 года.
Сердце пропустило удар. Он встал, подошёл к календарю, потрогал бумагу — она была настоящей. На столе лежала вчерашняя «Правда» с портретом Молотова и заголовками о пятилетке. Он взял газету дрожащими руками, перечитал заметки — о строительстве заводов, о рекордах стахановцев, о международной обстановке. Никакого упоминания о войне, никаких тревожных сводок. Мирное, спокойное время. Но он знал, что это за время. Ещё чуть больше года, а затем одна из самых страшных и кровавых войн в истории его страны.
И вдруг память, чужая, но настойчивая, хлынула в голову, заполняя пустоты. Иван Иванович Копец. 1908 года рождения. В авиацию пришёл в двадцать четвёртом — красноармейцем, потом лётная школа. Воевал в Испании в тридцать шестом — водил «Чайки» в боях с франкистами, был награждён орденом Красного Знамени. Командовал авиабригадой, потом корпусом. В марте 1940-го назначен командующим ВВС Белорусского Особого военного округа. Только что приехал в Минск, поселился в этой квартире. Жена — Нина Павловна, учительница, с двумя детьми — пока осталась в Москве, собирается переехать через месяц. Здесь, в квартире, ещё не распакованы некоторые коробки.
