Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

— Полную сводку на бумагу, с хронометражем по каждому донесению. Время отправки, время получения, разница. По армиям, по корпусам. Завтра утром на стол.

— Будет.

Двенадцать часов в подвале без окон. Поднялся по лестнице. Кремлёвский двор встретил тёмным сентябрьским вечером, холодным воздухом после подвальной духоты. Звёзды на башнях горели красным. Спасская показывала восемнадцать двадцать.

Первый день: сводки, цифры, фамилии, пробки, обрывы, поломки — мелочи, из которых складывается война. А потом — разбор. Кто справился, кто нет, кого учить, кого снимать.

Глава 7

Марш

18 сентября 1939 года. Западная Белоруссия, дорога на Гродно

Дождь начался ночью — мелкий, холодный, из тех, что не льют, а висят в воздухе, пропитывая всё: шинели, ремни, хлеб в вещмешках. К утру дорога перестала быть дорогой. То, что на карте обозначалось ровной жёлтой линией от Скиделя до Гродно, на деле оказалось просёлком в полторы телеги шириной, с колеями по колено и глиной такой вязкости, что нога входила свободно, а выходила с хлюпаньем и усилием.

Капитан Дорохов шёл пешком, как весь батальон. Ноги гудели. Лошадь под ним пала вчера — не от пули, от сердца: кобыла была старая, колхозная, мобилизованная в августе и не привыкшая к маршам. Легла на обочине, умерла тихо, без звука, пока Дорохов привязывал портянку. Он снял седло, передал ординарцу, и с тех пор топал наравне с бойцами.

Второй батальон 305-го стрелкового полка. Четыреста двенадцать человек по списку, триста восемьдесят семь на марше — остальные отстали за вчерашний день: стёртые ноги, расстройство желудка от сырой воды, один подвернул ногу на переправе через ручей. Не потери, а износ.

Дорохов считал шаги. На длинном марше считаешь до тысячи, сбиваешься, начинаешь заново. Голова занята числом, ноги идут сами. Когда перестаёшь считать — начинаешь думать, а когда думаешь на марше, начинаешь злиться. Злиться было на что.

Приказ, полученный вчера утром — последний приказ, полученный от полка, — был чёток: «Выдвигаться в направлении Гродно. Темп — тридцать километров в сутки. К исходу 19 сентября занять рубеж на подступах к городу. Ожидать распоряжений».

Тридцать километров в сутки. На бумаге нормально. Пехотный норматив, мирное время. Но бумага не учитывала дождь, глину, мосты с подгнившими настилами и обоз, который на третьем километре отстал и где-то за спиной, невидимый, тащился по раскисшему просёлку.

Вчера прошли двадцать два. Сегодня с рассвета, может, восемь. Темп падал.

— Товарищ капитан, связь.

Лейтенант Чирков, ротный связист, догнал Дорохова — мокрый, с рацией в брезентовом чехле за спиной, антенна торчала над плечом, как удочка.

— Полк?

— Нет. Пробую каждые двадцать минут. Треск, и всё. Либо частота забита, либо они за пределами дальности.

— Сколько мы без связи?

Чирков посмотрел на часы. Циферблат запотел изнутри — сырость добралась и до механизма.

— С четырёх утра вчерашнего дня. Четырнадцать часов без связи.

Четырнадцать часов. Батальон двигался на запад, к городу, который, возможно, уже занят, а возможно, обороняется, и Дорохов не знал ни того, ни другого. Не знал, где соседи слева — третий батальон, ушедший параллельной дорогой. Не знал, где танки: 20-я танковая бригада обогнала их ещё позавчера, рыча моторами и обдавая пехоту грязью из-под гусениц. Лязг, чад, мелькнувшие на башнях звёзды, и всё, ушли вперёд, в серую муть. Где они, целы ли, вышли ли к Гродно — Дорохов не имел ни одного факта, только направление.

— Продолжайте, — сказал он Чиркову. — Каждые пятнадцать минут. Если поймаете хоть кого-то из полка — сразу ко мне, бегом.

Чирков кивнул и отстал, снова крутя ручку настройки на ходу. Толку от этого было мало: рация РБ тянула на пятнадцать километров в идеальных условиях, а идеальные условия подразумевали сухой воздух, стационарную антенну и отсутствие леса вокруг. Здесь не было ни первого, ни второго, ни третьего.

Вытащил карту из планшетки. Двухвёрстка, предвоенная, польские названия, кириллицей подписанные от руки — штабной писарь потрудился перед выходом, но почерк был скверный, и Дорохов не всегда мог разобрать, то ли деревня Жодишки, то ли Жадишки, а разница — четыре километра.

По его расчётам, батальон находился в районе Озёр — если он правильно опознал развилку, пройденную полчаса назад. До Гродно оставалось тридцать с лишним километров. При нынешнем темпе полтора дня. Срок выполнения приказа истекал завтра к вечеру. Не успевал.

Колонна растянулась. Дорохов оглянулся: хвост терялся за поворотом дороги, где ельник подходил вплотную. В голове шла первая рота, самая ходовая — комроты Сазонов занял место впереди и тянул за собой. Вторая шла в середине, плотнее. Третья тащилась в хвосте, и Дорохов подозревал, что между второй и третьей уже разрыв в полкилометра.

Артиллерии не было. Батальонная батарея — четыре сорокапятки на конной тяге — отстала вчера. Лошади тянули орудия по грязи шагом, орудийные номера впрягались в постромки вместе с конями, и всё равно на подъёмах застревали. Командир батареи, старший лейтенант Пивоваров, прислал связного пешком: «Отстал на шесть километров. Одна упряжка сломана, ремонтируем. Догоню к вечеру или к утру». Связной пришёл измотанный, в сапогах, облепленных глиной до колен.

Пивоваров грамотный, из Ленинграда, артиллерист по призванию. Если он говорит «к утру», значит, догонит к утру. Если бы мог раньше — не написал бы «к вечеру или». Это «или» стоило больше, чем весь рапорт: человек не врал.

Убрал карту — нечего на неё смотреть — дорога одна, идти по ней, пока не упрёшься в Гродно или в кого-нибудь, кто скажет, что впереди.

Впереди до сих пор не было никого. Ни поляков, ни наших. Деревни стояли тихие, закрытые ставнями. В одной, пройденной утром, во дворе женщина развешивала бельё. Увидела колонну — замерла с простынёй в руках, смотрела, пока не прошли. Не бежала, не кричала, не прятала детей. Просто стояла и смотрела.

В другой деревне, километрах в пяти дальше, встретили старика. Сидел на лавке у калитки, в кепке, с самокруткой. Сазонов подошёл, спросил на ломаном польском, учил три слова перед выходом, есть ли впереди войска. Старик ответил по-белорусски, медленно, глядя мимо Сазонова, на колонну: «Нікога. Паны ўцяклі ўчора. Усе — на захад, на машынах». Паны, то есть польские офицеры. Уехали на машинах. Пехота, значит, осталась без командования или разбежалась.

Повернулся к ординарцу: «Запомни. Деревня Озёры, десять сорок. Местный житель: поляки ушли на запад, на машинах. Армейские или гражданские — не уточнил. Передашь в штаб, когда связь появится». Ординарец кивнул. Связь не появлялась, но ритуал оставался: командир диктовал, ординарец запоминал. На таких ритуалах армия держится.

К полудню вышли к речке. Неширокая, метров двенадцать, но берега болотистые, илистые. Мост стоял деревянный, старый, на четырёх опорах, настил из досок, половина подгнивших. Через него и на телеге страшно, а у Дорохова три грузовика в обозе и четыре орудия сзади.

Сазонов выслал дозор к мосту. Два бойца перебежали и осмотрели — на той стороне тихо, пусто. Ни окопов, ни заслона.

Дорохов стоял на берегу и смотрел на мост, когда ординарец тронул за плечо:

— Товарищ капитан. На том берегу.

На опушке, метрах в двухстах за мостом, стояли люди. Дорохов поднял бинокль — трофейный, цейссовский, из испанских трофеев тридцать седьмого, подаренный командиром полка за учения в прошлом году. Стёкла запотели, протёр рукавом.

Шестеро. Может, семеро — за деревьями мелькал ещё кто-то. Гражданская одежда, но двое в военных фуражках. У троих точно охотничьи ружья, двустволки, у остальных непонятно. Один с коротким карабином, может, кавалерийским. Стояли кучкой, не прятались, смотрели на мост и на колонну по эту сторону реки.