Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Она моргнула. Один раз. Быстро. Это было — удивление. «Прежний» Дорохов ответил бы криком.

— Правильно, — повторил я. — Партийная организация должна контролировать ситуацию. Вы действовали по Уставу. Я это ценю.

Пауза. На её лице — за маской бесстрастности — работал вычислительный процессор. Председатель похвалил за «правильные действия по Уставу». Это — не в её модели. Сбой.

— Благодарю, — сказала она наконец. Осторожно. — Значит, правление — послезавтра?

— Послезавтра. Как обычно.

— Я подготовлю повестку.

Она встала и вышла. Спина — прямая, как штык. Каблуки — чёткие, по-военному.

Раунд первый — ничья. Она показала зубы — я показал, что вижу, но не боюсь. Обозначил: я здесь. Я — председатель.

Надолго ли — посмотрим. Нина будет смотреть. Каждый день, каждый час. Рентгеновские глаза — не выключаются.

Крюков — агроном — пришёл последним. Пятьдесят лет, среднего роста, сутулый, в мятом пиджаке поверх свитера. Лицо — умное, усталое, из тех, которые когда-то горели, а потом — потухли. Пальцы — жёлтые от курения. Голос — тихий, с интонацией человека, привыкшего, что его не слушают.

Он сел, положил руки на колени и стал ждать — что скажет председатель. Привычка. Председатель говорит — агроном кивает. Так было при «прежнем». Так, видимо, ожидалось и сейчас.

— Алексей Михалыч, — сказал я. — Расскажи мне про землю. Как будто я ничего не знаю.

Он посмотрел на меня. Удивление — третье за день, от третьего человека. Хорошая тенденция: удивляю — значит, меняю.

— В каком… смысле? — спросил он осторожно.

— В прямом. Севооборот. Удобрения. Что сеяли, что сеять будем. Состояние почвы. Проблемы. Перспективы. Всё.

И Крюков заговорил. Не сразу — первые пять минут осторожничал, ощупывал почву (профессиональная привычка). Потом — разговорился. И я понял: передо мной — профессионал. Настоящий. Знающий. Грамотный. Он знал всё: какие поля нуждаются в отдыхе, какие — в удобрениях, где нужно менять культуру, где — углублять пахоту. Знал про мульчирование, про бригадный подряд, про новые сорта из ВНИИ зерна. Знал — и молчал. Потому что «прежний» Дорохов не спрашивал. «Прежний» Дорохов спускал план, подписывал отчёт — и шёл пить.

— Алексей Михалыч, — сказал я, когда он закончил. — Почему ты мне этого раньше не говорил?

Он помолчал. Крутил пуговицу на пиджаке.

— Говорил, Павел Васильевич. В семьдесят третьем. И в семьдесят пятом. Вы… ну, вы тогда сказали — «не умничай, Крюков, делай что велено».

Вот тебе и «прежний» Дорохов. Агроном с золотыми мозгами — и председатель, который эти мозги десять лет использовал как подставку для стакана.

— Так вот, — сказал я. — Теперь будет по-другому. Готовь план — на весну. Что сеять, где сеять, чем удобрять, какие сроки. Подробный. С цифрами. К концу ноября — на стол.

Крюков смотрел на меня, и в его потухших глазах — впервые за разговор — мелькнуло что-то живое. Не вера — ещё нет. Но — искра. Маленькая, хрупкая, готовая погаснуть от первого дуновения. Но — искра.

— Хорошо, Павел Васильевич, — сказал он. — Сделаю.

Вышел. А я подумал: вот он, второй потенциальный союзник. Не сразу — нужно доказать, что на этот раз «не умничай» не прозвучит. Нужно дать ему пространство. Дать почувствовать, что его мнение — имеет значение. Это — не быстро. Но результат — стоит.

Три встречи. Три человека. Три разных реакции. Кузьмич — готов работать, нужна конкретика. Нина — наблюдает, нужна осторожность. Крюков — потушен, нужно время.

И это — только начало. Ещё — Зинаида с её нарисованными цифрами. Михалыч с его нарисованными тоннами. Семёныч с его бутылкой. Петрович на свиноферме. Василий Степаныч с мёртвыми тракторами. Антонина с протекающей фермой. И — Сухоруков в райкоме, который ждёт результатов. И — Хрящев в соседнем колхозе, о котором я пока почти ничего не знаю.

Длинный список. Длинный путь.

Начинаем.

Дом Дороховых стоял на улице Ленина — главной и единственной нормальной улице деревни. Третий от перекрёстка, за штакетником, с палисадником, где летом росли цветы, а сейчас — мёрзлая земля и сухие стебли.

Дом — деревянный, рубленый, пятистенок. По деревенским меркам — хороший, председательский. Крыша — шифер, целый. Окна — с наличниками, некогда голубыми, теперь — облезлыми. Крыльцо — три ступеньки, перила. На крыльце — валенки, два размера: детские и огромные. Мои, значит.

Я вошёл.

Сени. Запах — дерево, сырость, что-то кисло-сладкое. В углу — корзина с антоновкой, румяной, плотной. На стене — одежда: телогрейки, плащ, Катина курточка (красная, единственное яркое пятно). На полу — резиновые сапоги, ботинки, калоши.

Кухня — она же столовая, она же гостиная, она же центр жизни. Русская печь — большая, белёная, тёплая (Валентина протопила с утра). Стол — деревянный, накрытый клеёнкой в цветочек. Четыре табуретки. Буфет — старый, с резьбой, за стеклом — посуда. На стене — часы-ходики. Тикают. На подоконнике — герань. Радио — чёрная тарелка на стене, бормочет.

И — рукомойник. Железный, с носиком. Под ним — ведро. Горячей воды — нет. Водопровода — нет. Туалет — на улице. Баня — по субботам.

В 2024-м я жил в двушке с горячей водой, посудомоечной машиной, стиралкой, микроволновкой и роботом-пылесосом, который сам объезжал кота Маркса. Здесь — рукомойник и ведро.

Шок? Нет. Шок я пережил в больнице. Это — данность. Бытовая данность, с которой живут миллионы людей в этой стране, и будут жить ещё долго, а потом станет ещё хуже, потому что девяностые ударят по деревне так, что рукомойник покажется роскошью.

Записываем: газификация. Водопровод. Не мечта — программа. Газификация села идёт, медленно, но идёт. В восьмидесятых — массово. Если протолкнуть «Рассвет» в программу — к середине восьмидесятых будет газ. А газ — это горячая вода, отопление, нормальная готовка. Аргумент против отъезда молодёжи: «Зачем в город? У нас тут — как в городе.»

Но это — потом. Сейчас — ведро и рукомойник. И — комнаты. Две. Супружеская — кровать с железной спинкой, шкаф, зеркало (трюмо, круглое — и я наконец увидел себя в полный рост: здоровый мужик в мешковатых штанах и рубашке, с животом, с лицом, которое всё ещё казалось чужим). Детская — перегороженная занавеской: Мишкина половина — приёмники, провода, журнал «Юный техник» на табуретке; Катина — книжки, кукла, тетрадки в стопке.

Это — мой дом. Теперь — мой.

Валентина вернулась из школы в четыре. Катя — с ней. Мишка — к шести, где был — не сказал.

Я весь день провёл в правлении. Кроме Кузьмича, Нины и Крюкова успел ещё встретиться с Зинаидой Фёдоровной — бухгалтером. Маленькая, кругленькая, в очках, с папкой под мышкой — вросла в неё, как в часть тела. Испуганная — это было видно сразу: ждала разноса за приписки. Я не стал разносить. Сказал: «Зинаида Фёдоровна, мне нужна реальная картина. Не отчётная — реальная. Сколько у нас зерна. Сколько молока. Сколько денег. Без приписок, без округлений, без „на бумаге“. Можете?» Она посмотрела на меня поверх очков, побледнела, потом — покраснела, потом — кивнула. «Могу, Павел Васильевич. Только… только вы же понимаете, что реальные цифры — они…» — «Хуже отчётных? Понимаю. Давайте реальные. Мне нужна правда, а не красота.» Она ушла — и, кажется, чуть не расплакалась. От облегчения.

Вечером — ужин. Картошка варёная, селёдка, хлеб чёрный, квашеная капуста, чай. Просто — еда. Не голод и не изобилие.

За столом — вчетвером. Катя щебетала про школу. Мишка — молчал, ел, смотрел в тарелку. Валентина — следила, подкладывала, наливала чай.

После ужина Катя убежала делать уроки. Мишка — к себе, за занавеску, к приёмникам. Мы с Валентиной — на кухне. Она мыла посуду. Рукомойник, ведро, тряпка.

Я встал и подошёл.

— Дай помогу.

Она замерла. Обернулась. Посмотрела на меня — снизу вверх, потому что я — этот новый я, в теле старого Дорохова — был на голову выше. В её глазах — то выражение, которое я уже видел: надежда и неверие, перемешанные так плотно, что не разделить.