Смоленское лето (СИ) - Градов Константин

Филиппов первым повернулся к выходу. Уже в проёме, не глядя на меня, сказал ровно, негромко:

— Алексей Петрович, лямки парашюта у вас тугие будут с правой. Просите старшину сразу, не стесняйтесь. Я в первом своём после госпиталя стеснялся — пожалел потом.

И вышел. Я стоял секунду — Филиппов, оказалось, тоже когда-то возвращался после госпиталя, и это «не стесняйтесь» было тем единственным, что он мог мне дать перед вылетом. Я записал это себе в голову.

На стоянке Прокопенко подал мне парашют. Лямки правую плечевую затянул сам, без моих рук, — застёгивал поясную, потом грудную, проверил пальцем, не передавило ли. Потом помог взобраться по плоскости в кабину; я перекинул правую через борт, стараясь не зацепить ожогом за раму.

— Командир. — Прокопенко стоял у крыла, левая ладонь на плоскости. — На взлёте триммер у вас в нулях. На посадке щитки полные, не скупитесь. Если что услышите в моторе — на моторе не сидите, тяните домой. Машина ваша. Берегите её.

— Понял, старшина. — В кабине было тесно. Я сел и сделал то, что делают все лётчики во всех машинах и во всех временах: тронул ладонью каждый рычаг и каждый прибор по кругу, по часовой, начиная с сектора газа. Сектор. Триммер. Тумблер магнето. Манометры. Высотомер. Указатель скорости. Прицел впереди — чёрная трубка, торчащая из приборной доски выше всего; левый глаз из-за неё видел половину горизонта. Я сразу понял, почему лётчики о неё лбом бьются на посадке: при переднем нырке нос идёт вниз, лоб — вперёд, и металл там жёсткий. Это надо запомнить телом, не книгой.

Шлемофон на голову, ремешок под подбородок. Ларингофон на горле подтянул левой, правой только придерживал. Микрофон проверил, постучал по нему, услышал в наушнике глухое «тык-тык» — работает. Перчатки. Сначала левая, потом правая — правую натягивать надо было осторожно, через марлю, и я её натягивал, замерев, секунд десять, чтобы не задеть. Когда натянул, посидел с закрытыми глазами и выдохнул. Можно работать.

Запуск. Винт хлопнул, дёрнулся, схватил. Мотор пошёл ровно. Запах горячего масла встал в кабине плотный, привычный, из тех, после которых кажется, что без него и не пахло никогда. Я выкатился из капонира, пошёл по полосе на руль, разворачиваясь хвостом туда и сюда, чтобы видеть прямо. Беляев был уже на старте.

Взлетели парами. Беляев со Степаном, я с Филипповым. Семёрка тяжело потянула за хвост, потом оторвалась, легла в воздух. Я почувствовал её всей задней частью тела — как она просела на отрыве, как поднялась, как выровнялась. Тяжёлая. Большая. Ил-2 — это вам не Як; ему надо время. Я эту машину за вчера и сегодня уже знал, и знал, как её водить.

Шли на запад, низко, метров четыреста. Под крылом плыло не учебное небо — плыла земля. Сожжённая деревня — шесть труб, чёрные пятна по периметру, уцелевшая церковь без купола. Дорога с группами беженцев, тянущихся на восток, мелких сверху, как крошки. Лес с тонкой струйкой серого дыма, поднимающейся ровно, без ветра. Поле ржи, неубранное, с краю — две воронки, чёрные, свежие. Ещё одна деревня, целая на вид, но без движения — ни коровы, ни человека, только бельё на верёвке у одной хаты, забытое. Дальше — мост через речку, разбитый, балки в воде, с обеих сторон тропы кругом, обходящие воронку. У моста — три брошенные подводы, лошадей нет; одна лежит на боку у канавы, чёрной кучей. Это была земля, и на ней были люди, и над ними сейчас шёл я. Это пробило, коротко, без слов. Я отвёл взгляд вперёд, на хвост Беляева.

Над Беляевым в его кабине мелькнул его жест: он наклонился вперёд, к прицелу, ровно, как наклоняются, когда уже видят цель. Я этот наклон видел не первый раз — у него за вчерашний день и сегодняшнее утро это уже стало приметой. Он сидел в кабине, чуть подавшись грудью к приборной доске, не выпрямляясь даже на крейсерском, как будто всю дорогу уже работает. Степан, например, сидел иначе — откинувшись, руки внизу, поглядывая по сторонам. Беляев — вперёд, к цели. Цели я с такого расстояния не видел; видел Беляева. Через секунду он передал по крылу — короткий взмах ладонью вниз: внимание, заходим. Я поджался ближе к Филиппову, перешёл влево, прижал газ.

Переправа открылась слева внизу.

Понтонный мост был наполовину наведён — десяток плотов, связанных, тянулись от западного берега к восточному, не достав метров двадцать. На плотах копошились люди — мелкие сверху, в форме, с какими-то длинными жердями: вели понтоны на воду, толкали следующий. На западном берегу в два ряда стояла техника — танки, бронетранспортёры, грузовики; от них тянулась пыль по дороге. На восточном берегу, чуть выше понтона, стояла зенитная батарея — четыре спарки, я насчитал, плюс крупнокалиберный пулемёт у дороги. Спарки стояли треугольником, носами наружу, прикрывая переправу с трёх сторон.

Беляев пошёл первым, с переворотом, на двести. Я увидел, как из-под его машины оторвались эрэсы — две пары, прямые, с белыми хвостами. Они ушли по понтону вниз, и через секунду на мосту встал плотный белый всплеск; средний плот пошёл вверх, развернулся, рухнул вбок. Связка плотов разошлась, концы понесло течением. Беляев вышел из пикирования низко, у самой воды, ушёл вправо; за хвостом у него тянулась лёгкая сизая дымка от мотора.

Степан вторым, левее, по технике на западном берегу. Я не видел разрывов от его бомб — был уже в пикировании сам.

Зенитки заговорили снизу. Светлые шары пошли вверх, по дуге, ровными очередями — четыре, четыре, четыре. Один трасс прошёл прямо через то место, где я был секунду назад; тело отдало раньше головы, ручка ушла вперёд, машина нырнула. Я выровнял, повёл нос на батарею.

Пикирование пошло ровно. Семёрка тяжело набирала скорость носом вниз, прижимало в кресло, в правом ухе ровно гудел нарастающий свист набегающего воздуха. Левое шум резало наполовину, но вместе с ним резало и мир. Пальцы на ручке стояли крепко, левой держал жёстко, правая помогала только основанием ладони, без хвата. Под ногами — педали, я не давил, только касался; в пикировании педалями работают мало.

В прицеле сначала ничего не было, только размытое, потом — четыре сошедшихся точки, четыре ствола, направленных не на меня, а ниже, по уходящему Беляеву. Я довёл нос, дал гашетку. Эрэсы пошли — две пары — вниз и вбок. Первый разрыв чуть впереди батареи, вышел в реку. Второй — в позицию, плотно, с дымом и осколками. Зенитка замолкла. Замолкла, я не видел, что от неё осталось; я видел, что светлые шары больше не шли с этой точки.

Радио в шлемофоне ожило. Голос Беляева, рваный, через помехи, звучал так, будто прошёл сквозь толстую подушку: «— Седьмой — домой!»

Я понял с первого раза. Дал ручку от себя, ушёл к самой земле, у самой воды, потом за берег, в кустарник, потом за лес. Слева, метрах в трёхстах ниже, шёл Филиппов, цел, ровно держал курс. С земли стреляли вслед, но очереди ложились позади, уже не доставая.

Я задержался на цели, знаю. Две лишние секунды на выходе из пикирования, чтобы увидеть, замолкла батарея или нет. За эти две секунды по моей правой плоскости что-то стукнуло — не сильно, не разрывом, а как камешек в крышу. Я почувствовал кожей. На глаз — ничего; машина шла ровно.

Шли домой через лес, низко, с лёгкой змейкой. Беляев впереди, Степан за ним справа, я сзади, Филиппов слева. Мотор семёрки тянул ровно, без провалов. Под крылом плыли макушки сосен, плотно, без просветов. Я держался строя по хвосту Степана — не приближаясь, не отставая, ровно. Про лётную школу я ничего не помнил по этой машине; зато помнил телом, что строй держится не глазами, а постоянным мелким движением ручки и сектора газа. Это пригождалось.

Кисть правой ныла глухо, под перчаткой, — отдавала во всё запястье; я это заметил только сейчас. На взлёте и в атаке боли не было; теперь была. Я её не разжимал ни разу за весь полёт; пальцы, видимо, передержали ручку, и ожог под марлей напомнил о себе. К посадке буду перекладывать на левую совсем.

Сели один за другим.

Я выкатился к капониру, заглушил, посидел секунду — руки на ручке, ноги на педалях, и ничего не делать. Потом начал отстёгиваться. Левой работал, правой только мешал. Прокопенко уже стоял на крыле, ждал.