Провинциальный шпион (СИ) - Зингер Владимир

— Ле-а- ша, а хо-о-чешь со мной в театр сходить? — поинтересовалась Вера Петровна.

А вот на это я согласный полностью.

— Хочу. — ответил без промедления. Помню, что в Вологде театр очень хороший и актеры классные. — Сколько с меня за билет?

— Ни-сколько. До-о-чке два билета дали бесплатно, но она говорит, что уже ходила, а второй раз уже не пойдет. Грустный спектакль. На-а-звание та-кое — «Живи и помни».

Название мне ни о чем не говорит, но отчего не сходить? Я бы и деньги заплатил, но, если бесплатно — вообще прекрасно.

Лучше бы я не ходил. Это оказалась инсценировка по повести Валентина Распутина «Последний срок».

Распутина я читал. И «Прощание с Матерой», и «Уроки французского», и «Живи и помни». Вещи, я бы сказал, не развлекательные. Но тут вообще очень тяжелая тема.

«Последний срок» — это срок для умирающей старухи Анны, которая ждет своих детей, чтобы попрощаться с ними. Почти все дети, за исключением младшей, самой любимой дочери Татьяны, приезжают. Старуха совсем плоха. Кажется, что она уже умерла — ей даже подносят зеркальце, чтобы проверить дыхание.

Актриса, которая играет Анну настолько убедительна, что кажется, что она вот-вот и на самом деле умрет на сцене [4].

И никто не знает, как себя вести с умирающей. Дочки плачут, сыновья пьют, заранее прощаясь с матерью.

Неожиданно, старой женщине становится лучше. Она встает и, даже начинает есть. И снова никто не знает, как себя вести. То ли радоваться выздоровлению матери, то ли огорчаться — мол, зря она их собрала.

Вера Петровна, сидевшая рядом, время от времени принималась рыдать. Потом говорила:

— Ле-а-ша, не могу больше. Пойду.

Но все-таки осталась на месте. Правда, пришлось пожертвовать ей носовой платок — свой собственный у капитанши промок насквозь. А мой — сравнительно чистый и почти свежий.

Но рыдала не только моя коллега. Наверное, половина женщин, что не сбежали в середине спектакля, и четверть мужчин.

Да и я примерял действие на себя. И на того Алексея Воронцова, которому далеко за шестьдесят (или уже под семьдесят?), и на этого, которому двадцать три.

Спектакль закончился. Я получил в гардеробе наши пальто, помог коллеге одеться, а когда мы вышли, то предложил:

— Вера, давай в рюмочную зайдем. Чисто в медицинских целях.

— Давай, — согласилась капитанша, приняв как должное обращение по имени и то, что женщинам в рюмочные ходить неприлично. Заведение не того калибра, прямо сказать. Зато деловито поинтересовалась:

— А мы успеем?

Я посмотрел на часы. Времени у нас двадцать два часа тридцать минут. Ближайшая рюмочная в «Золотом якоре» [5] закрывается в двадцать три ноль-ноль. Быстрым шагом — десять минут. Успеем!

Мы успели. Как там у Высоцкого? «В гости к богу не бывает опозданий». Мы спешили, конечно, не к богу, но если бы опоздали, было бы обидно. И только после двух раз по пятьдесят нас отпустило. Вера пила по-милицейски — не жеманясь, со знанием дела. А потом нас вежливо попросили. От провожаний Вера решительно отказалась, и её силуэт быстро растворился в ночной почти чёрной синеве.

С философией всё оказалось полегче. Наш преподаватель, похоже, и сам понимал наше отношение к его предмету и невозможного от нас не ожидал. Сдача зачётов была мирно осуществлена в гостинице «Вологда», где проживали наши педагоги, потому как в этот день так было удобней. Мы похвалили старосту (кстати, он тоже из «огнетушителей») за хорошую предварительную работу и в двенадцать часов уже были свободны.

Всё! Финита ля комедия. Так, кажется, выражались древнеримские актеры? Хотя, может, я что-то и путаю. Мы душевно попрощались с нашими учителями. Хорошие они, в сущности, мужики. Мы офицеры, они офицеры, только постарше, и то не всегда, если вспомнить Веру. Понимают, что мы настоящее дело делаем, а не казённые харчи на дневном факультете проедаем. Понимают, что диплом не получит только тот, кто очень сильно захочет его не получить. И что главная их задача — научить нас не всё знать, а уметь добывать нужные знания, а уж как их применять на практике, мы сами разберёмся.

Как сложится дальнейшая служба нашего философа, мне было неизвестно, а вот Николай Агафонович доживёт до тех времён, когда Советский Союз рухнет и похоронит под своими обломками его докторскую диссертацию, что-то там про новую историческую общность людей — советский народ.

[1] Правильно. Серия телепередач «Этот фантастический мир» начнут показывать со следующего, 1979 года.

[2] На самом-то деле это памятник героям гражданской войны. Но так как он по форме он напоминает зуб, то вологжане его прозвали «зубом Дрыгина» в честь тогдашнего секретаря обкома партии. Поставлен осенью 1977 года.

[3] Если бы Алексей Воронцов попал в свое прошлое не из 2019 года, а из 2025-го, он обратил бы внимание, что не хватает еще одного памятника, увековечившего Ивана Грозного.

[4] Еще бы не убедительно! В роли Анны была Марина Владимировна Щуко́ (1915 — 1979 гг.), народная артистка РСФСР, одна из самых лучших артисток провинциальной сцены.

[5] «Золотой якорь» — старейшая гостиница в Вологде с рестораном на первом этаже. Правда, в советское время гостиница официально называлась «Северная», но в народе ее продолжали именовать по старинке. Кроме ресторана имелась и рюмочная. Теперь возвращено старое название, но рюмочной уже давно нет.

Глава 5

Визит странной дамы

— А-а-тставить!

Жека быстренько отдёрнул руку от приклеенной к стеклу снежинки и уставился на меня с самым невинным видом, дескать, а я чё? — А я ничё!

Снежинка на стекле смотрелась брутально и больше походила на замысловатую пентаграмму или звезду Давида, чем на творение доброго Дедушки Мороза. А ещё она была чёрная, вырезанная из старой копирки нетвёрдыми руками того самого Жеки, только уже достаточно давно, ещё до Нового года. Тогда Жека переживал какую-то неприятность, которой ни за что не хотел делиться с другом, зато попытался загасить жидким успокоительным, что с ним случалось крайне редко. Вот в этом мрачном затмении он и создал свой уродливый шедевр и пришлёпнул к стеклу, а снежинка возьми, да и приклейся почему-то к нему намертво. С тех пор Жека при каждом посещении моего кабинета пытался её отколупнуть, а я из вредности не позволял ему этого сделать. Пусть помнит, что пить — вредно.

А снежинка прижилась и выглядела очень эффектно, особенно при свете дня. Ещё бы адамову голову к ней рядом приспособить, и был бы классный натюрморт. Но Жека в растерзанном состоянии больше не пребывал, а самому мне этим заняться было лениво.

— Так в-о-о-т, — как ни в чём не бывало протянул мой друг, усаживаясь в продавленное кресло. — После оперативки поймал меня дежурный и давай канючить: выручай, друг! Дежурный сыщик на выезде, а эта мадама (и кивком головы показывает на тётку у входных дверей) говорит — дело срочное и деликатное, не могу же я вот здесь его вам рассказывать. И ручками так брезгливо разводит — тут же люди. А мне, понимаешь, никуда не отойти. Ну войди в положение.

Жека поудобней развалился в кресле:

— Присмотрелся я, и вправду — целая мадама, лет эдак сорока — спинка ровная, головку держит приподнятой, а взгляд такой, что сразу хочется встать перед ней, руки по швам, и начать что-нибудь наизусть рассказывать. В-о-о-т, а Красюк всё ноет: поговори с ней, понять хоть, что у неё за дело такое. А как дежурный сыщик вернётся, я его сразу — к тебе. Зато, говорит, я тебе пистолет после стрельб почищу. Ага, держи карман шире — это всё равно как после дождичка в четверг. Зима на дворе, когда ещё стрельбы будут. Но ты же Красюка знаешь, ему бы только прошлогодним снегом торговать.