— Что там горит? — слабым голосом спросила Лена у меня за спиной. Я не ответил.
Потому что теперь оставался только один по настоящему важный вопрос — сколько они успели вывезти?..
Дым на юге становился всё гуще.
Сначала отдельные столбы ещё можно было различить, потом они слились в одну огромную тучу, медленно расползавшуюся над городом, нижний край её временами подсвечивало красным.
— Сильно как, — негромко сказал Шарков.
Мы с Леной промолчали. Да и что теперь говорить?..
Зенитки продолжали грохотать, но уже реже, самолётного гула почти не стало слышно.
— Товарная горит! Там вообще всё полыхает! — Кто-то прибежал со двора, крикнул, проносясь мимо нашей двери.
— Какая товарная?
— Московская! И склады какие-то!
Ещё через несколько минут по институту понеслось название — Бадаевские.
Появилось оно не из сводки, этого не передали по радио. Просто кто-то кому-то позвонил, тот передал дальше, и вот уже весь город, наверное, знал, что горят Бадаевский склады с продовольствием.
Сколько успели вывезти? — неотступно билось в голове.
Неважно, сколько зажигалок упало и сколько складских корпусов загорелось; главное — сколько вывезли?
Я не выдержал, подошёл к телефону.
Линия Полякова была, само собой, занята. Я попробовал снова, потом ещё раз — ничего.
— Кому звоните? — поинтересовался Шарков.
— Полякову, — кратко ответил я.
Василий Иванович посмотрел на дым за окном и понял без объяснений.
…Около восьми объявили отбой, люди, кто оставался в иституте, начали возвращаться к работе.
Именно так — не разбегаться по домам, не обсуждать, конец ли наступил Ленинграду, а возвращаться к установкам, трубам и насосам.
Макар Егорович так и не отошёл от проблемного автоклава.
— Не нравится мне давление, неровно как-то держит; травит, что ли, а где — не пойму…
— Макар Егорович, там в городе горит много где, — не выдержал я.
— Вот когда наше загорится, тогда и будем обсуждать. А пока у меня то ли манометр врёт, то ли… — он отвернулся, наморщил лоб, вперяя в циферблат поистине гипнотизирующий взгляд.
Я взглянул на часы — пора было отправляться домой, до второго налёта времени оставалось не так много, он начнётся где-то в половине одиннадцатого.
Город после отбоя воздушной тревоги выглядел непривычно нормальным.
На Петроградской стороне снова звонили трамваи, люди толпились на остановках; кто-то торопился домой, кто-то, напротив, выходил на перекрёстки, глядя туда, где над южной частью города стояло алое зарево.
Чем ближе трамвай подходил к центру, тем больше говорили о пожаре.
— Бадаевские сгорели.
— Все?
— Все, говорят.
— А продукты?
— Так продукты и сгорели.
Через две остановки уже выяснилось, что сгорел весь городской запас муки.
Ещё немного спустя — что хлеба теперь осталось на три дня.
Никто, разумеется, знать этого не мог — пожар ещё тушили, но слухи не нуждались в точных данных.
Трамвай шёл медленно, временами останавливался. Где-то впереди дорогу освобождали для пожарных машин. В одном месте мы простояли минут десять, и половина пассажиров вышла наружу — не потому, что дальше невозможно было ехать, а просто посмотреть.
Я тоже вышел.
Между домами открывался просвет и там, далеко над крышами стояло громадное красное зарево, а над ним — чёрная туча дыма. Пожар и не думал утихать.
Люди мрачно молчали, потом какая-то женщина рядом сказала:
— Господи, сколько же там всего пропало…
Ей никто не ответил.
Дома меня ждали — мама с Лизой просто кинулись к двери, едва я повернул ключ в замке.
— Саша! Сашенька!..
— Мам, да всё нормально…
— Нормально у него! Ты видел, что творилось?
— Видел, но у нас, на Петроградской, всё тихо было, — старался я её успокоить.
— Саш! А у нас зажигалка упала! — выпалила Лиза, аж подпрыгивая — так ей не терпелось поделиться; глаза у неё сияли.
Вот уж кому сегодня не вечер, не бомбёжка, а сплошное приключение.
— Куда упала?
— Во двор наш, прямо на сарай!.. Мы с тёть Верой первые увидели, да ка-ак закричим!.. Тут дядя Коля из тридцатой подбежал, да на крышу, да клещами её, да вниз!.. А я песок, я песок —
— Не хвастайся, — поправила мама. — Ты стояла в стороне, куда тебе велели, и песок подбрасывала.
— Ну я же подбрасывала!
— Угу, подбрасывала. Только чуть с лопаной полной не опрокинулась. А я тебе говорила — не набирай столько, не набирай!..
— Ну ма-ам!
— Что — мам? — Мама всё-таки улыбнулась, Лиза тоже и на несколько секунд стало почти как прежде, но потом сестрёнка вдруг спросила:
— А Бадаевские правда сгорели?
Улыбки исчезли.
— Горят, — кратко сказал я.
— Там ведь продукты?
— Были продукты.
— Говорят, все городские запасы, — проговорила мама, внимательно на меня глядя.
— Неправда! — резко бросил я, резче, чем хотел, перевёл дух, повторил уже спокойнее:
— Не слушайте, панике не поддавайтесь. Никто сейчас не знает, сколько там было и сколько погибло, а продукты не в одном месте хранят.
Это было чистой правдой, но только не всей.
Мама кивнула, совершенно машинально посмотрев на кухонный шкаф.
Я заметил; и она заметила, что я заметил.
— Вот поэтому ничего из запасов и трогать не будем. Сейчас есть что есть. А это пусть лежит. Вдруг ещё хуже станет.
Она была совершенно права. Господи, как же она была права!..
Отец вернулся с завода ещё через полчаса, усталый, пропахший машинным маслом, весь в какой-то металлической пыли.
— У вас всё цело? — спросил с порога.
— Цело, — ответила мама. — А у вас?
— Тоже. Зажигалок наловили, правда, по крышам побегать пришлось, но большого пожара не допустили.
Он умылся, сел к столу, мама, как обычно, положила перед ним хлеб, поставила тарелку жидкого супа — считай, почти одна вода.
Отец отломил кусок, посмотрел на Лизу и привычным движением подвинул ей половину.
— Пап, я ела, — возмутилась сестра.
— А я на заводе поел, — ответил отец обычное.
— Ты всегда на заводе поел!
— Разумеется, всегда, потому что у нас столовая имеется.
Мама посмотрела на него, но промолчала — раньше обязательно сказала бы что-нибудь, а сегодня — нет.
После ужина я сел за стол, раскрыл блокнот, пытаясь записать, что надо сделать завтра, но в голову лезли совсем другие мысли; потом посмотрел на часы — четверть одиннадцатого.
Мама убирала посуду, отец читал газету — вчерашнюю, сегодня, в понедельник, «Ленправды» не вышло; Лиза продолжала что-то ему рассказывать про зажигалку, сарай и песок, хотя папа, похоже, её почти не слушал.
Я по-прежнему смотрел на часы. Двадцать минут одиннадцатого, двадцать две, двадцать пять…
— Саша, — сказала мама, — ты опять на часы смотришь. Ждёшь чего-то?
— Завтра рано вставать, — только и нашёлся я.
— Так ложись.
— Сейчас, — машинально сказал я.
Секунды тянулись мучительно, и оттого, что сирены молчали, становилось только хуже.
Десять тридцать четыре — и тут за окнами взвыло.
Лиза осеклась на полуслове, отец сразу отложил газету.
— Так. Пошли. — Никаких вопросов.
Мама уже тянулась за сумкой, которая теперь всегда стояла возле двери.
— Лиза, кофту надень.
— Мам, я и так—
— Кофту надень, я кому сказала!.. — и на этот раз сестрёнка уже не спорила.
Я погасил свет.
По лестнице в подвал спускались соседи — кто-то в пальто поверх домашнего платья, кто-то с подушкой под мышкой. Пожилая женщина со второго этажа тащила клетку с канарейкой.
— Куда же я её брошу? — никто не улыбнулся.
Управдом Иван Степанович командовал у двери:
— Проход не загораживать! Дальше проходите! Дальше!
Я невольно вспомнил июнь, тот самый подвал и те самые разговоры — зачем открывать, зачем воду таскать, немец сюда всё равно не долетит.
