Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

– Не иначе пополнение, – пожал плечами разведчик.

Ответ нашёлся тут же, коровинским почерком, в самом низу листа:

«Не удивляйтесь, товарищ лейтенант, это итальянец наш, Петруха. Сам к нам перешёл, теперь с нами воюет. Идейный, а когда поёт – заслушаешься. А Сотников с Саяном сейчас на вылазке, бьют фрицев по своему счёту. Ждём их, волнуемся, как вернутся – сразу отпишем. Не по уставу скажу, а по сердцу: храни вас Бог, Михаил Андреевич».

Потапов дочитал и долго сидел, глядя на серый листок. Непрошеная слеза набежала на глаза, и он быстро, воровато стёр её рукавом.

– Ничего, – пробормотал он в письмо. – Держитесь, парни. Держитесь. Сотникова слушайте, прошу вас… И ты, Зелёнка, слушай. В особенности.

Краснов понимающе улыбнулся:

– Крепкие у тебя ребята, лейтенант.

– Крепче железа, – вздохнул Потапов, пряча красные глаза и бережно сворачивая треугольник по старым сгибам. – Как это у поэта сказано: гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей.

А вечером подъехали те самые подводы.

Ни одного грузовика, ни одной машины, а только раздолбанные телеги, запряжённые лошадьми. Да и не одними лошадьми: когда Потапова, поддерживая под руки, грузили на скрипучую телегу, он разглядел в голове колонны пару подвод на быках. В здешних степных краях быки в упряжи были делом обычным.

Повозок еле хватило. В охранение обозу выделили стрелковое отделение и двоих автоматчиков. Хоть немцев на этом берегу не было, тыл, но опасаться приходилось другого. Авиация противника ходила и над левым берегом, потому двигаться предстояло только ночами, даром что линия фронта осталась за Волгой.

Потапов и Краснов уселись рядом. Извозчиком на их телеге оказался дедок в тулупчике. Он почмокал губами, понукая лошадёнок, и телега тронулась в общем строю колонны.

– Далеко ехать‑то, отец? – спросил лейтенант.

– Э‑эх, далече, милок. Далече.

– Что‑то я не пойму. – Потапов повертел головой. – Припасов‑то съестных при нас никаких. Зато талончики какие‑то выдали, бумажные.

– Так талончики аккурат для питания и есть, – охотно пояснил дедок. – Поедем через станции, а там пункты продовольственные стоят. По талончику и будете отовариваться, честь по чести.

Обоз втянулся в степь, и ночь проглотила его целиком.

А у Потапова на душе было неспокойно. Он лежал на сене, глядел в чёрное небо с крупными холодными звёздами и никак не мог унять смутную, беспричинную тревогу. «Эх, совсем я расклеился, – думал лейтенант. – В тылу ведь уже, в госпиталь везут, охрана при обозе. Что тут может случиться? Сотников бы на моём месте шутки шутил. А я вот плохое надумываю…»

– Сотников у тебя добрый боец, – отозвался вдруг Краснов с соседнего края телеги.

Оказывается, последнюю фразу Потапов, сам того не заметив, проговорил вслух.

– Повезло мне с ним, – вздохнул командир. – И дому повезло.

После скитаний мы с Саяном отоспались – впервые за неделю на своих нарах, под своей крышей. А к вечеру следующего дня я уже продумал охоту на Охотника и собрал в подвале военный совет: Саян, Морячок да Коровин.

Следовало действовать, пока он не сделал следующего хода.

– Стрелять он будет издалека, – сказал я. – Из глубины своих позиций, с закрытой лёжки. На нейтралку не полезет и под мой выстрел подставляться не станет. Значит, и брать его надо не из дома. Из дома я его даже не увижу.

– А откуда ж тогда? – не понял Морячок.

– С его стороны. Уйду ночью за их передний край и лягу там. У него в тылу.

Коровин на это крякнул и покачал головой, но спорить не стал. Старшина уже усвоил: если Скрипач решил – значит, все крепко обдумал.

– Но охотник не выстрелит просто так, – продолжал я. – Ему нужна цель. Цель мы ему дадим. Адольфа помните?

– Как не помнить, – заржал Морячок. – Заслуженный боец!

Адольф однажды уже отлично сработал и с тех пор хранился наверху, у стенки: ватник, набитый немецкими шинелями, голова тряпичная, каска на черенке лопаты. И куклу эту мы доработали. Сделали всё так, чтобы шевелилась. Дёрнешь за веревочку, и кукла поведёт плечом да склонит голову. Для пущей убедительности Адольфу примотали к плечу расщеплённую осколком, негодную к бою мосинку без затвора.

Ставить Адольфа я велел с умом: не в оконный проём, напоказ, а в глубину комнаты второго этажа. Утром солнце встаёт и заглядывает в наши окна после полудня – вот тогда, в косом свете, кукла в глубине помещения и обозначится. Боец, неосторожно вставший у дальней стены, – на такое опытный стрелок клюнет вернее, чем на чучело в окне.

– А я, выходит, дёргай за верёвочку? – уточнил Ванька.

– Дёргай! Ответственное поручение… Только редко и без перебора: живой человек в глубине комнаты не пляшет. Повёл этак плечом, подождал и замер. Потом снова. Понял?

– Понял, чего ж не понять. Кукольный театр имени Морячка… А как же ты узнаешь, когда он стрельнёт и откуда? Ты ж за фронтом лежать будешь. До тебя не докричишься.

Вот тут и была главная закавыка. Связи у меня с домом не будет никакой.

– Сделаем так, – сказал я. – Рисуем карту, одну мне, одну вам. Чертим её на квадраты и нумеруем. Саян будет в доме, в трубу засекает, из какого квадрата пришёл выстрел. А дальше квадрат надо как‑то передать мне за фронт. Без ракет, по‑тихому.

– Так это ко мне! – Ванька аж привстал. – Отмахаю флажками, я же семафорить обучен. Сколько взмахов белым – таков номер квадрата. А красным – уточнение по месту: один взмах – развалины, два – насыпь, три – воронки, четыре – сгоревший трамвай. Ты в трубу мои флажки разглядишь, сам высовываться не буду. Главное, повыше точку займи, тогда и немец меня из‑за края проёма не увидит. Я так на флоте со встречными судами да с пристанями переговаривался, милое дело!

Смекалка у Морячка работала – дай бог каждому. Мы принялись за новое дело. Полукилометровку перерисовали от руки в двух экземплярах, расчертили на квадраты, пронумеровали. Шифр – белый счёт квадратов, красные взмахи по ориентирам – записали оба, слово в слово. Сигналить Ванька будет из крайнего проёма второго этажа – из‑за края, с тёмным простенком за спиной.

Оставался Саян. Он выслушал всё молча, посопел и сказал:

– Зверь серьёзный, однако. Страшный зверь. На такого по двое ходят.

– Знаю, дружище. Потому ты мне и нужен здесь, в доме, у стереотрубы. Твои глаза – половина всей охоты: без твоей засечки я его квадрат неделю искать буду. А если он вдруг обнаглеет и подойдёт близко – бей сам, не жди меня.

– Зверь хитрый… близко не пойдёт, – вздохнул Саян.

– Не пойдёт, – согласился я. – Он не дурак. Ударит издалека: он же понимает – сунься он к нейтралке, и мишенью станет уже сам. Потому и я пойду к нему. В его владения.

За передний край я ушёл в глухой час, задолго до рассвета, когда часовые тяжело боролись со сном, а иных могло сморить даже стоя. Успокаивал себя, что ходить через немецкие порядки нам с Саяном было не впервой, а одному, как ни странно, даже проще: одна тень, один звук, один след. Хотя что уж там, обмануть себя не получилось. Когда Саян рядом, все же надежнее: четыре уха, четыре глаза.

Место я присмотрел заранее, ещё днём, через трубу: развалины двухэтажной конторы метрах в трёхстах за немецким передним краем, чуть в стороне от их ходов и телефонных ниток. Отсюда просматривались и дом Потапова с Ванькиным проёмом, и – главное – вся полоса, откуда мог работать баварец: его квадраты лежали передо мной как на ладони, только наоборот, с изнанки.

До рассвета я готовил снайперскую лёжку.

Сама лёжка уместилась в завал у основания стены: щель между рухнувшей балкой и грудой кирпича, выкопанная мною ровно настолько, чтобы устроился, не скрючиваясь, человек с винтовкой. Спереди – тёмная глубина, ствол не достаёт до кромки на добрый локоть. Сзади – глухая кладка: на просвет моя голова не нарисуется ниоткуда. Землю под дульным срезом, по старому правилу снайпера, я полил из фляги и примял: сухая пыль после выстрела встаёт облачком и выдаёт стрелка вернее сигнальной ракеты.