Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

Сука! Вот же сука! Он здесь и только что использовал живца. И не абы какого – настоящего стрелка: достаточно меткого, чтобы снять Адольфа, и всё же не слишком ценного по нацистским меркам, чтобы сдохнуть в норе вместо Охотника. Надушенного хорвата из легиона – их одних из всей союзной своры немцы пустили в сам город. Посадил в приметную нору, дал ему выстрелить, а сам залёг подальше, в глубине, и ждал. Ждал, что Призрак не утерпит и придёт за скальпом врага.

И Призрак пришёл. Как мальчишка. Я подготовился, я поднял перчатку – и слишком уж хотел, чтобы это был он, вот в чём беда.

Прочь, прочь. Я пополз, не поднимая головы. Вторая пуля легла точно туда, где я лежал мгновение назад, – выщелкнула фонтанчик пыли.

Из‑за крупного обломка я дотянулся до «Светки», подтащил её за ремень. Так. Выходов у меня отсюда два. Вперёд – на немецкую траншею. Или назад, как пришёл. Только назад нельзя: там, над моей обратной дорогой, он и караулит.

Я выглянул в сторону траншеи. Там, конечно, уже обернулись на выстрелы. Каски крутились, кто‑то тыкал рукой в мою сторону.

Бах!

Третья пуля расплескалась о простенок над самой головой, брызнув крошкой и колючим огнём. Черт! Разрывная. Охотник показал им, где я, обозначал цель. И теперь из окопа, пригибаясь, полезли серые фигуры. Одна, другая, третья. Прямо в мою сторону, к развалинам.

Попал, так попал… Обхитрил меня баварец, переиграл вчистую. Вперёди немцы, позади снайпер! И времени на один вдох.

Вдох я потратил на то, чтобы оглядеться.

Серые фигуры, выползшие из траншеи, двигались вразнобой: перебежками, от воронки к воронке, где пригнувшись, где почти ползком. До развалин им оставалось меньше сотни шагов.

И тут им в спину застрочил пулемёт.

Наш! Из дома Потапова. А ну, родненькие! Подсобите Скрипачу!

Но расстояние слишком дальнее, прицельно с такой дистанции никого оттуда взять нельзя, а всё‑таки очереди легли рядом с цепью, и хотя бы на несколько мгновений серые фигуры уткнулись в землю.

Спасибо вам, братцы!

Немцам теперь приходилось вертеть головой на обе стороны: и вперёд глядеть, и в тыл. И всё же они поднимались и короткими перебежками пробирались ко мне.

Думай, Скрипач, думай. Спокойно. Паника хуже пули.

Что у меня есть? «Светка» с оптикой, запасец патронов. Две гранаты на поясе. Мёртвый хорват в немецком камуфляже, его карабин в кирпичах. И мёртвая полоса города сбоку: рельсы, трамваи, давно увязшая в земле броня. Утром я сам прикидывал: тут на роту лёжек хватит. А один Скрипач – не рота, укроется, верно? Вот и проверим.

Что у Охотника? Пристрелянная точка. Но скоро в его сектор набьётся своя же пехота, и стрелять ему станет нельзя. Значит, и у него бегут минуты. Он будет метить меня, пока может.

А пехота… Пехота верит глазам. Что увидит, в то и палит.

Вот на этом и сыграем.

Документ хорвата я сунул за пазуху. В штабе за такую книжицу спасибо скажут. Потом подтащил немецкого союзника к пролому, что глядел на немецкие траншеи, и усадил спиной к косяку, лицом к немцам. Тяжёлый, гад, – умаешься, пока сладишь. Под него, между землей и задом, я подсунул лимонку: предварительно выдернул чеку и придавил спусковой рычаг всей его мёртвой тушей. Сиди, стрелок. Послужи напоследок.

В руки же ему вложил его же карабин, пристроил ствол на кирпичный излом. Со стороны – стрелок как стрелок: засел в проёме, ведёт огонь. Я лёг сбоку, за его плечом, и дотянулся до спуска.

Бах!

Я бил не слишком метко, поверх редкой цепи – лишь бы увидели, откуда огонь. И они увидели.

– Дорт! Дорт! Шарфшютце! (Там! Там! Снайпер!) – заорали от цепи.

По проёму захлестало. Пули защёлкали о кирпич, зацокали по косяку, ударили в мёртвого хорвата – раз, другой, пятый. Он вздрагивал, будто живой, и это только раззадоривало стрелков. Цепь залегла и лупила по «снайперу» со всей солдатской злостью.

А я уже уходил.

Перевалился через дальний бок развалин, через осыпь, и ходу. Полз, полз, вжимаясь в каждую щель, огибая груды битого кирпича – так, чтобы между мной и немецким снайпером всё время торчало хоть что‑нибудь. Где‑то там, в глубине, сидел баварец, и его оптика внимательно ощупывала подступы. Тело после драки брало своё: правая нога затекла и слушалась плохо, помятое хорватом горло свистело на вдохе. Но нету времени, ни секунды нету.

Я прокладывал между собой и ним пядь за пядью.

А потом завалы кончились.

Впереди лежало открытое пространство – шагов тридцать голого пустыря до перевёрнутого трамвая. Соваться туда, под прицел Охотника – самому лечь на его счёт. Я вжался за последней грудой и стал ждать.

Рано или поздно они собьют хорвата с гранаты.

Позади надрывалась стрельба: пехота молотила по проёму, потом подключился пулемёт с немецких позиций – длинными очередями бил взахлёб. И хорват своё отслужил: то ли пуля свалила его набок, то ли под очередью «размяк»…

Ба‑бах!

Грянул взрыв гранаты в развалинах под хорватом. Лимонка дождалась своего часа. Над развалинами встало облако кирпичной пыли, стрельба на секунду захлебнулась – подступающие залегли, заорали, закрутили головами…

Эту секунду я и взял. Знал, что и Охотник всё же дёрнется, отвлечется на взрыв.

Вскочил словно пружина. Рывок через пустырь – тридцать шагов, двадцать, десять! Ну!

Перевёрнутый трамвай вырос ржавой стеной, я нырнул за него, перекатился. Дыхание рвалось, горло свистело на каждом вдохе. Кажется, так быстро я никогда не бегал. По трамваю тут же звякнула снайперская пуля, но я уже залег. Прозевал меня баварец. Слава Богу, прозевал.

Дальше, у рельсов, косо осел в землю штурмгешютц‑3 – немецкая самоходка. Этакая приземистая гусеничная коробка без башни, явно увязла тут ещё в первые штурмы. До неё было шагов двадцать открытого места. Но тут небольшой земляной гребень, и от снайпера можно укрыться.

Отдышаться всё же вышло, хотя в груди и покалывало мелко, вот только нога снова одеревенела. Я саданул кулаком по бедру – очнись, родная! Не время!

Ещё чуть перевел дух, дождался, пока пулемёт зайдётся длинной очередью, и пополз. Вот и самоходка. Почти дополз.

Цвик!

Пуля лизнула броню над темечком, высекла быструю искру – и я рыбкой ушёл за перебитую гусеницу, под кормовой свес. Увязшая махина сидела косо, под кормой темнела щель. В неё я и втиснулся. Прижался к холодному железу, замер.

Фух! Успел!

Пахло старой гарью и трупами. Видимо, в самоходке кто‑то нашёл свой последний приют, и вылазок за ним не делали. Сверху меня укрывала броня кормы. С боков – темень да стальная гусеница.

Стрельба у конторы стихала. Потом сквозь редкие выстрелы прорезался голос:

– Хир! Тотер камерад! (Здесь! Мёртвый товарищ!)

Разобрались. Значит, сейчас начнут искать живого.

Цвик! – пуля щёлкнула где‑то по броне надо мной.

Знает, что меня не достать, но пугает, сволочь. Вот же упёртый гад… А потом и от развалин по броне захлестал огонь, пули замолотили по корпусу, как град по железной крыше. Треск стоял такой, что заныли зубы.

Я лежал, вжавшись в холодный грунт, и размышлял: дело ясное, отсюда меня рано или поздно выкурят. Или обойдут и закидают гранатами.

Уходить! Сейчас, пока они ещё жмутся к развалинам.

Я огляделся из‑под свеса. Шагах в десяти, у самых рельсов, горбилась куча балласта – песок пополам с мелким щебнем, отсыпка под шпалы. За ней тянулась рельсовая канава.

Последняя граната легла в ладонь. Ну, милая, сработай!

Бросок и взрыв!

Куча встала столбом. Песок поднялся плотной взвесью, ее растянул на меня ветер. Отлично! На полминуты, никак не меньше, появилась пылевая завеса. Мне хватило и десяти секунд: я выкатился из‑под кормы, в три прыжка домахнул до канавы и свалился в неё, под прикрытие ржавой рельсы. Стрельбу не останавливали: пули так и секли взвесь за моей спиной, молотили по куче и по броне.

Мимо, суки. Мимо.

Я пополз по канаве, забирая по широкой дуге прочь из его сектора. Ржавая рельса вела меня, как перила. Воронка. Ещё воронка. Обгоревший остов грузовика. Грохот стрельбы за спиной понемногу глох.