Я не знал, кончается ли она этим здесь. И теперь уже знал, что не кончается: там стояло не то слово.
И вот это — что я знаю продолжение, а прочесть его не могу, — было хуже всего.
Я не один.
Кто-то был тут до меня. Был наш. Был из тех, кто работает так, чтобы о них не узнавали. И оставил на дороге метку — единственным способом, каким её прочтёт только свой, и никто больше, и ни за что.
Он не знал, дойдёт ли.
Он всё равно выбил.
А потом я сообразил ещё одну вещь, и от неё у меня внутри стало очень холодно и очень ясно.
Камень Пиясса выменял на берегу. На восточном. Лет десять назад или больше, у человека, который продавал всякое, и таких у того было несколько.
То есть плитку выбили не тут.
Её выбили там или по дороге туда — на той самой дороге, по которой через час пойдём мы: вдоль цепи островов, четыре дня гребли, к длинному дому, где вдоль стены стоят колья, а на кольях висят шнуры.
Человек, выбивавший эту фразу, шёл к берегу красного металла.
Он оставил метку на дороге, потому что метки оставляют на дороге, а не в конце.
И либо он дошёл — и тогда там, впереди, есть кто-то, кто говорит на моём языке.
Либо не дошёл — и тогда там, впереди, лежит отбитый кусок.
Я поднялся. Ноги были чужие.
Вокруг меня грузили лодку, и все они были живые, и все они были мои, и ни один из них не понимал и никогда не поймёт ни единого слова из того, что я сейчас скажу.
Тисса обернулась от лодки.
Пиясса протянул руку за камнем — молча, ладонью вверх, не глядя, как протягивают за своей вещью. Я не отдал.
Я сжал кулак — не демонстративно, просто сжал, — и второй рукой достал из-за пояса одну из трёх пластин Туло, длиной с ладонь, тоньше ногтя, и положил ему на ладонь вместо камня.
Он поднял её к белому глазу, посмотрел на просвет, хмыкнул и убрал в мешок.
Он выменял точильный камень на обсидиановое лезвие и остался очень доволен, и он был прав: сделка была честная.
Про то, что он мне отдал, он не знал и не узнает никогда.
Вышли из Каллы в восьмом часу.
Пиясса поставил четверых своих на вёсла и сам сел на кормовое, и лодка пошла ровно, вдоль берега, огибая мыс Кунда с востока.
Я сидел на носовой банке и смотрел, как уходит остров.
Два с половиной месяца.
Я приплыл сюда голым, с одним ножом на голени, не зная ни одного слова, и меня называли «куннис» — чужак, тот, у кого нет дома.
Сейчас на берегу стояло сто восемьдесят человек, и я знал по имени сто семьдесят из них.
Мыс закрыл бухту на десятой минуте.
Я отвернулся вперёд, на восток.
Камень лежал у меня в кулаке, и я его так и не разжал.
И тогда я сказал вслух, по-русски, во весь голос — так, как не говорил ни разу за восемьдесят дней:
— А это тут как оказалось?
Конец первой книги.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.
