– Вы ж официально трудоустроены, – осторожно сказал тот, что держал планшет. – Ну, в базе это отразилось.
– Откуда у вас такая база? – уточнил я.
Что‑то сомнения брали меня, что даже в современном «интернетном» мире это нормально – когда сразу видно всё и про всех.
– У хозяина выходы есть…
Вот это было уже интересно. Значит, данные о мне ходят по каналам, которые официально никому из них не принадлежат. Паспорт у меня и так «с особенностями», а если информация по нему гуляет через «выходы», то её вообще может получить кто угодно. Быстро тут всё…
Долг был реальный, это я понимал. Деньги у этих людей взяты и потрачены, кем именно – не так важно, основное, что они записаны на Романова. Но схема вокруг долга пахла, мягко говоря, тухло.
Я ещё раз окинул помятую парочку взглядом и проговорил:
– Тогда у меня к вам есть предложение.
Я сложил руки на столе, переплёл пальцы. Коллекторы напряглись. Младший отодвинул чашку, в которой ещё оставался недопитый чай, словно опасался, что разговор перейдёт во второй раунд «физики».
– Какое? – осторожно спросил он.
– Вам важно закрыть дело или таскаться сюда и дальше? – уточнил я.
Оба закивали, подтверждая мои слова – мол, конечно, закрыть надо бы. У этих гавриков явно была своя система показателей успешно выполненной работы.
– Тогда сделаем так…
Я поднялся, подошёл к шкафу и достал из тумбочки аккуратно сложенную пачку денег. Вернулся к столу и начал отсчитывать.
– Тридцать, – сказал я, положив деньги перед ними. – Ровно столько, сколько было взято. Закрываем по телу долга.
– Ну это ладно. А проценты? – напомнил молодой.
– Проценты – это моральная компенсация мне.
В тишине комнаты послышалось, как оба с усилием сглотнули.
– Вы пришли ко мне домой, – объяснил я. – Хамили. Пытались лезть в комнату. Хотели забрать вещи – я бы сказал, заниматься грабежом. Это стоит дороже процентов, но считайте, что я пошел к вам навстречу, и сегодня вы получили бесплатный урок. С пожилыми людьми разговаривают на «вы». И без угроз.
– Ну… поняли… – старший нехотя кивнул.
– Вот и хорошо. Теперь можете идти.
Коллекторы встали, и уже у двери молодой обернулся.
– Всё. Больше к вам никто не придёт.
– Надеюсь, – ответил я. – До свидания, молодые люди, и запомните – относитесь к людям так, как бы вы хотели, чтобы относились к вам.
Дверь закрылась, мои нежданные гости ушли, и комната снова стала тихой. Но одному побыть долго не удалось – в этот момент на столе завибрировал телефон.
На экране высветилось имя… Давида!
Телефон зазвонил в тот момент, когда я допивал уже остывший чай. Я дал аппарату прозвенеть ещё раз, есть у меня привычка не брать трубку на первом гудке. После нажал «приём».
– Слушаю.
В трубке пока что ничего не сказали, зато сразу послышалось дыхание. Частое, неровное, не то чтобы паническое, но слишком напряжённое. На заднем фоне шумела улица: ветер в микрофоне, далёкий гул мотора, кто‑то сигналил, потом коротко взвизгнули тормоза.
– Денис Максимович…
Так‑то Давид редко обращался ко мне по имени и отчеству, а теперь это прозвучало ещё и без снисходительной интонации, усвоенной им вместе с привычкой к тому, что вокруг него крутятся по первому щелчку.
– Говори, Давид.
Он заговорил не сразу – я еще секунд десять послушал шум улицы. Где‑то рядом хлопнула дверь автомобиля, и звук прошёлся по мембране динамика.
– Нам нужно срочно увидеться, – наконец, выпалил пацан.
Снова хочет, чтобы по первому зову перед ним вставали навытяжку? Ну уж нет.
– Когда будет время, дам знать, – подчёркнуто ровно ответил я.
Было слышно, как Давид втянул воздух.
– Нет. Сейчас… пожалуйста…
– Так. Что случилось? – спросил я.
В его голосе дрожало что‑то совсем уж несвойственное.
– Это… не по телефону. Вы были правы…
– В чём именно? – уточнил я. Ему явно нужно было помочь сформулировать мысль.
Давид, видимо, оглянулся, потому что звук в динамике на секунду изменился, стал приглушённым.
– Они не отстанут… Это из‑за фирмы…. – затараторил Давид.
– Давай конкретно. Ты где? – спросил я, перебивая словесный поток.
– Недалеко от… вашей базы, – признался пацан.
Я заметил, что он не назвал адреса. Значит, не хотел говорить, полагая, что его могут слушать. Могло быть и так. В две тысячи двадцать шестом году это уже даже не паранойя, а здравый расчёт.
– Я уже еду к вам!
Тут нельзя было ничего сделать, кроме как согласиться. Если может явиться, то и хорошо.
– Ладно, Давид, я тебя жду.
Связь оборвалась. Я медленно опустил телефон на стол и посмотрел в окно. Допил чай, который к этому моменту окончательно остыл, помыл чашку.
В дверь постучали. Два коротких удара, пауза и ещё один, будто человек старался не привлекать лишнего внимания, но уже не мог держать себя в руках.
Я поднялся из‑за стола. Подойдя к двери, на секунду прислушался. В коридоре было тихо, только едва слышный гул вентиляции и далёкие шаги этажом ниже. Я щёлкнул замком, провернул ключ и открыл.
У двери стоял Давид – куртка расстёгнута, ворот перекошен, словно он натягивал одежду на ходу. Волосы взъерошены, лицо бледное… на скуле уже наливался фиолетовым синяк. Нижняя губа была рассечена, кровь подсохла тёмной полосой, а на подбородке остался тонкий след.
Пацан поднял на меня напряженный, растерянный взгляд.
– Можно? – спросил он хрипло.
Я отступил в сторону.
– Заходи.
Давид зашел быстро, почти ввалился, и сразу повернулся к двери спиной, проверяя, закрыта ли она. Я снова защёлкнул замок и провернул ключ до конца. Макс вряд ли вернётся от врачей прямо сейчас, остальным тут вообще делать нечего
Давид тотчас вытащил телефон из кармана. Красивый такой, тонкий, с треснувшим по краю защитным стеклом. Он ещё несколько секунд смотрел на экран, будто решался, зажал пальцем кнопку.
Экран погас. Он перевернул телефон и положил его на стол экраном вниз.
– Телефон лучше не включать, – объяснил он.
Потом пацан сделал несколько шагов по комнате, пружиня от возбуждения. Остановился, снова прошёлся от окна к шкафу, словно не находил себе места. Комната у меня была небольшая, для двоих в спокойном режиме пространства хватало, но для того, кто пришёл с таким напряжением, здесь буквально негде было развернуться.
Руки у Давида дрожали. Он попытался сжать кулаки, будто хотел взять себя в руки, но пальцы всё равно подрагивали. Я видел, как у него ходят желваки на скулах, и он несколько раз сглотнул, не зная, с чего начать.
Маска наглого мажора слетела полностью, и под ней оказался не избалованный золотой мальчик, а просто молодой человек, который впервые понял, что мир не крутится вокруг него и его желаний. Что мотивы других людей могут быть… разными.
Он провёл ладонью по лицу, нечаянно задел рассечённую губу и поморщился. Будто очнувшись из‑за этого неприятного ощущения, посмотрел на меня.
– Я… – начал он и замолчал, будто слова застряли в горле.
А я не торопил, потому что в такие моменты лишние вопросы мешают. Я прошёл к столу, отодвинул стул.
– Сядь, – приказал я.
Давид сначала ещё раз оглянулся на дверь, потом всё же опустился на край стула, явно готовый в любой момент вскочить.
Я остался стоять напротив, опершись ладонью о столешницу. С высоты моих лет и моего прошлого его метания выглядели предсказуемо. Я видел похожие лица у молодых офицеров, когда они впервые сталкивались с реальной угрозой, а не с учебной тревогой.
– Ты на базе. Дыши ровнее, – сказал я. – Никто сюда не войдёт.
Давид попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Я медленно прошёл к чайнику, налил в кружку воды и поставил перед ним.
– Пей, – сказал я. – Руки перестанут трястись.
Давид посмотрел на кружку, взял её и отпил, поморщившись – вода была чуть тёплая, с привкусом старых труб, но сейчас это было неважно. Я видел, как пацан пытается взять дыхание под контроль, но вдохи всё равно выходили рваными, неглубокими.
