Сиротинушка (СИ) - Номен Квинтус

— Сергей Юльевич, могу я у вас кое о чем поинтересоваться?

Тот, лишь слегка повернув голову, презрительно ответил:

— Нищим не подаю! — но в дверь он шагнул уже с пулей в голове, дополнительно его внутри подъезда подтолкнувшей. Точнее, пуля попала — и Саша это очень хорошо разглядел — в основание черепа, а при таких ранениях, как он прекрасно знал, добивать объект уже не требуется. И никто на вечерней (уже почти ночной, но еще довольно светлой) улице ничего не слышал: Саша предусмотрительно надел на ствол своего пистолетика «полуинтегрированный глушитель». Обладающий еще тем преимуществом, что правая расширительная камера этого глушителя ловила отстреленную гильзу.

Поэтому Саша даже ближе к дому подходить не стал, а неторопливо вышел на соседнюю улицу, на пойманном извозчике доехал до Невского, а там пешочком дотопал до вокзала. Где без суеты, забрав вещи из хранения, погрузился в поезд и уже через полчаса после отправления спокойно лег спать. С осознанием выполненного долга: мало кто из известных ему деятелей «прошлой истории» успел нагадить России больше, чем Витте — а теперь он уже нагадить не сможет. Не сможет росчерком пера увеличить государственный внешний долг более чем в полтора раза, не сможет лично украсть за сотню миллионов. И, главное, не поможет иностранным (главным образом французским и британским) банкирам полностью развалить русские промышленные предприятия, ограбив после этого и без того не особо богатую Россию.

Каких-либо угрызения совести Саша не испытывал: Валерию Кимовичу уже доводилось жестко зачищать мразь, посягавшую на Державу. Дело, конечно, неприятное — но еще дед ему внушал, что иногда приходится делать даже очень неприятные вещи. Те же врачи, которые, чтобы жизнь пациенту спасти, бывает ему и конечности отрезают — но по этому поводу хороших врачей совесть не мучает: ведь они жизнь человеку спасают. А то, что не всегда спасти получается — так врачи ведь не боги всемогущие, но знания и опыт делают шансы спасения гораздо более вероятными. А опыт у Валерия Кимовича был, правда, несколько иной, раньше ему в людей стрелять не доводилось. Но зато теперь он точно знал, в кого стрелять придется, так как иначе ситуацию не исправить, а раз уж рядом нет подготовленного снайпера, то и неподготовленный, например, он сам, тоже подойдет. Вот только уже засыпая Саша подумал, что это было лишь началом, а список тех, кого переубедить не получится, все же не особо и мал — но если нет выбора… Хотя, пожалуй, выбор есть: ведь людей, за Державу болеющих, тоже немало. И он даже знал, где таких людей найти можно — а вот как с ними договориться об оказании помощи, он знал прекрасно. Потому что основная работа Валерия Кимовича в «той» жизни как раз и заключалась в том, чтобы «договариваться с людьми»…

Учебный год начался, как и всегда, первого августа, и учителя в гимназии, казалось, задались целью сделать его для гимназистов невыносимым: за малейшую провинность (даже за незастегнутую пуговицу на мундире) их наказывали, а уж за невыполнение заданий репрессии следовали незамедлительно: оставление без обеда стало уже нормой. А так как почти все старшие гимназисты демонстративно курили, и карцер никогда не пустовал. Однако двух гимназистов не наказывали даже за довольно серьезные проступки — но вовсе не потому, что, скажем Андрей Розанов был уже владельцем весьма известного завода, а Александр Волков — дальним родственником директора. Их не наказывали потому, что с учебой у этой пары было все не просто хорошо, а великолепно, а вот проступки (за которые по уставу могли и из гимназии исключить, причем с лишением права на дальнейшее обучение вообще где-либо в России) оказывались для гимназии весьма полезными. Эта парочка как-то очень ловко драться научилась и периодически просто избивала (хотя и без последствий для здоровья) своих соучеников — но били их исключительно «за участие в политических организациях».

Причем не только в «запрещенных», а в любых — и Павел Константинович с интересом выслушал объяснение родственника по этому поводу:

— То, что какие-то организации не запрещены, не делает их легальными: вы же не знаете, что на их собраниях обсуждается. А я — знаю, и если речь заходит об изменении порядка в государстве, то такие обсуждения следует прекратить. И они прекратятся, если обсуждать их никто вообще не придет — вот я и объясняю товарищам на доступном им языке, что на собрания такие ходить просто не стоит.

— А почему вы считаете, не стоит ходить на собрания того же купеческого общества?

— А потому, что там начали обсуждать убытки, которые наши купцы понесут, как они говорили, с неизбежностью от новых таможенных тарифов. А это, как ни крути, внушает молодым людям элементы недовольства властью, после чего таким недовольным проще будет в головы вложить идеи о том, что власть нужно менять. И я своей задачей вижу отвлечение наших товарищей от подобных обсуждений вообще, паровозы следует убивать пока они еще маленькие…

— Что? Какие паровозы⁈ — возмутился учитель рисования и черчения, так как Сашу после драки вызвали на педсовет и при разговоре почти все учителя присутствовали.

— Анекдот такой, про мужика, которого паровоз ударил… — Саша рассказал педсовету всем известную (во времена Валерия Кимовича) шутку, заменив чукчу на мужика, а чайник со свистком на самовар. И рассказ несколько смягчил обстановку, ведь не засмеяться смогла лишь учительница пения, да и то удалось ей это с трудом. И в результате парень отделался лишь устным выговором, а учитель математики и физики (отставной офицер) после педсовета Сашу в коридоре остановил и тихо посоветовал:

— Вы, Александр, в другой раз, когда кому рыло начистить решите, делайте сие в месте все же тихом. Я смотрю, бьете вы аккуратно, без увечий и ущербов… так что ударил, пояснил за что — и ушел спокойно, толпу не привлекая. Я вам по опыту своему скажу: такие увещевания с глазу на глаз — они понятнее становятся, а что свидетелей тому нет, так и сатисфакции можно публичной не требовать. И вам спокойнее станет, и гимназии…

Николай Игнатьевич Шебеко, которого назначили ответственным за расследование «дела Витте», в конце августа, по возвращении императора из Ливадии в столицу, с чувством глубокого удовлетворения отчитывался «о проделанной работе»:

— Господин Кротов, как получилось вызнать, до конца июля успел продать и имение свое, и прочее имущество, включая фамильные драгоценности супруги, а затем, прихватив еще до сорока тысяч казенных денег, внезапно отбыл на пароходе в Данциг.

— И его на таможне пропустили с такими деньгами?

— В том-то и дело, что с собой у него было рублей до двухсот, прочие средства он через банк для внешней торговли перевел днями ранее в Германию. И удалось вызнать, что в Германии он лишь на день задержался, отбыв уже их Гамбурга в Америку, куда и деньги тоже перевел.

— А какое отношение сие имеет к делу?

— Господина Кротова как раз двумя днями ранее случая назначили инспектором в Варшаву, с правом распоряжаться счетами в банках, отчего он и казенные средства смог легко похитить. А супруге, которая нынче в положении, он записку оставил, что, мол, пусть тебя содержит тот, кто обрюхатил. И есть свидетели, что ее неоднократно покойный ранее посещал, отправляя супруга в деловые поездки станции инспектировать. То есть я считаю, что дело раскрыто, а что злодея выловить не вышло…

Император поморщился, потер рукой так некстати заболевшую поясницу:

— Плевать на злодея. И дело да, закрывайте. У вас, генерал, и иных забот, к сожалению, хватает…

Глава 5

Генрих Райхенбах, владелец самой крупной юридической конторы в Бранденбурге, всего год назад радовался, что к нему зашел по каким-то странным делам клиент, причем вообще русский. Правда, говорил он на немецком довольно чисто, на нижнесилезском диалекте — но все равно сразу было видно иностранца: тот все же некоторые слова явно не понимал, да и старался фразы строить попроще. И тогда хозяин самой маленькой конторы в городе (а она была вообще единственной в городке: здесь двум юридическим конторам делать было вообще нечего) решил, что ему повезло, так как лишние почти пять сотен марок позволят хоть недолго, но пожить «на широкую ногу» и купить, наконец, дочери новое платье. Но тогда герр Райхенбах еще не понял, что ему действительно очень повезло.