— Зима близко.
Кто-то хмыкнул. Уральская зима — не новость.
— Обычно прииски зимой спят. Вода встает, земля каменеет. Золотоискатели сидят по избам, пьют водку и ждут весны. Но мы с вами — не обычные старатели. Мы — артель «Воронов и Ко». Мы не спим.
По рядам прошел ропот.
— Как это — не спим? — спросил один из парней, бойкий кудрявый малый. — А мыть-то как? Лед долбить?
— Мыть будем в тепле, — ответил я. — Технология так и называется «тепляк». Ставим сруб прямо над шурфом. Внутри печь. Греем землю, греем воду. Работаем в три смены, круглосуточно. Огонь не гаснет, вода поэтому не мерзнет. А золото идет еще лучше чем летом.
На лицах я увидел скепсис. Такой густой, что хоть ножом режь. Они смотрели на меня как на городского сумасшедшего, который предлагает выращивать ананасы в сугробе.
— Андрей Петрович, — подал голос Ермолай. — Земля-то промерзнет на три-четыре сажени. Её ж кайлом не возьмешь, она как гранит становится. Дров не напасешься оттаивать.
— Возьмешь, — твердо сказал я. — Если с умом подойти. Пожоги будем делать. Укрывать землю лапником и снегом, чтоб тепло держала. А главное — сруб. Внутри будет жара. Вы еще потеть будете, рубахи снимать.
Не верили. Видел, что не верили. Для них зима была приговором, мертвым сезоном. Закон природы.
Я усмехнулся.
— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал я, подбрасывая ветку в костер. — Что барин белены объелся. Что против природы не попрешь. Но запомните одно: здесь, на Лисьем Хвосте, мы природу не ломаем, мы с ней договариваемся. Мы её обхитрить можем.
* * *
Когда солнце скатилось за кромку леса, и тайга начала наливаться синими сумерками, лагерь изменился. Дневной грохот машин, лязг железа и крики десятников стихли, уступив место более тихим и домашним звукам. Трещали дрова, звякали ложки о миски, где-то негромко переговаривались караульные.
Ученики, присланные Николаем, собрались у большого костра на краю плаца. Это было их время. Днем они ломали спины на промывке, а вечером превращались в обычных работяг, оторванных от дома.
Я подошел к огню, держа в руке миску с гречневой кашей.
— Подвинься-ка, — сказал я рыжему парню, который сидел на бревне, уставившись в пламя.
Тот вздрогнул, вскочил, пытаясь вытянуться.
— Сиди, сиди. Вечерняя поверка окончена.
Я устроился рядом, зачерпнул ещё каши. Она была густой, с тушенкой. Простая еда, но после дня беготни ничего лучше и придумать нельзя.
Парни притихли. Присутствие «самого Воронова» их сковывало. Для них я был кем-то вроде местного божества: человек, который приручил пар, построил машины и заставил Демидова уважать себя. Они смотрели на меня со смесью страха и благоговения, боясь лишний раз звякнуть ложкой.
— Ну, чего замерли? — усмехнулся я. — Или каша в горло не лезет? Ешьте, пока горячая. Завтра сил много надо будет, Семён вас гонять начнет по сопкам.
— Едим, Андрей Петрович, — тихо отозвался Ермолай. Он сидел напротив, скрестив ноги по-турецки, и внимательно смотрел на меня своими умными и темными глазами. — Вкусно. У нас в Березовском так сытно не кормили. Там всё больше баланда пустая.
— То-то и оно. Голодный старатель — плохой работник. Золото сил требует.
Мы поели в тишине, нарушаемой только треском сучьев. Потом кто-то подбросил в огонь лапника, и сноп искр взметнулся к черному небу.
— Андрей Петрович, — вдруг спросил Ермолай, отставляя пустую миску. — А правда, что говорят?
— Смотря что говорят, — сказал я. — Народу лишь бы языком почесать.
— Что вы сюда пришли один. Совсем один. Без денег, без людей, без охранной грамоты. И что чуть ли не с голыми руками против всего мира встали.
Парни замерли. Вопрос был дерзкий, но в глазах у всех я читал тот же немой интерес. Легенды обо мне ходили разные: от «колдуна, знающегося с нечистой силой» до «тайного советника императора».
— Правда, Ермолай. Почти.
Я откинулся назад, опираясь спиной на поленницу дров.
— Пришел я сюда… скажем так, из далека. И в карманах у меня было пусто, хоть шаром покати. Ни золота, ни бумаг с печатями, ни друзей. Только злость и желание не сдохнуть.
— А как же вы начали? — подал голос кудрявый паренек, имени которого я пока не запомнил. — Шлюзы, бутары… это ж денег стоит уйму.
— Я искал людей. Не золото, парни. Людей. Золото — оно мертвое. Оно лежит в земле и ждет. А люди — они живые.
Я кивнул в темноту, где у границы света стоял Игнат, прислонившись плечом к столбу навеса.
— Вон, спросите у Игната. Он первый кто со мной пошел. Он да Елизар.
Игнат хмыкнул, вышел на свет. Его усы топорщились в улыбке.
— Было дело, — пробасил он. — Подходит ко мне оборванец какой-то. Глаза горят, в одёжке необычной. И говорит: «Идем со мной, Игнат. Я тебе другую жизнь дам. Не службу собачью, а дело». Я тогда подумал — совсем умом тронулся мужик. Или белены объелся, или от горячки бредит.
— А почему пошли? — спросил кто-то из учеников.
— А потому что он не просил, — Игнат серьезно посмотрел на ребят. — Он предлагал. И в глазах у него страха не было. Я тогда подумал: «Или он пророк, или сумасшедший. Но с ним веселее помирать будет, чем „Медвежьем угле“ гнить». И пошел.
Парни засмеялись. Смех был нервный, но добрый.
— А Рябов? — не унимался Ермолай. — Купец этот страшный, про которого старухи до сих пор шепчутся? Как вы его одолели? У него ж сила была, деньги, власть.
— Рябов… — я усмехнулся. — Рябов думал, что он здесь царь и бог. Что все продается и покупается. Он силу мерил кулаками да золотыми червонцами. А мы его умом взяли. И наглостью. Когда он думал, что мы в обороне сидим и дрожим, мы ему плотину сломали. Когда он ждал, что мы пощады просить приползем, мы ему бумагу с печатью в нос сунули, которую Степан за ночь состряпал.
— Степан Михайлович? Писарь наш? — удивился кудрявый.
— Он самый. Пьяница был беспробудный, под забором валялся. А теперь — главный управляющий, уважаемый человек. Без него я бы и шагу ступить не мог в этих ваших канцеляриях.
Я обвел взглядом притихших учеников.
— Вот и думайте, парни. Я здесь не один побеждал. Мы побеждали. Артелью. Потому что один в тайге — не воин, а завтрак для медведя.
Ермолай задумчиво вертел в руках прутик.
— Это здесь, Андрей Петрович. На Урале. Здесь вы уже силу взяли. А на Алтае? Нас туда пошлют… А там что?
— А там, Ермолай, всё по-другому, — я стал серьезным. — Алтай — это не Урал. Там горы выше и реки быстрее, а люди… люди там жестче. Кабинетские земли — это личная собственность Императора. Там чиновники сидят, которые за каждую крупинку золота удавятся. Там беглые прячутся в скитах, кержаки живут, которые чужаков на дух не переносят. А еще там соседи наши с другой державы есть. Китайцы. Но те без спроса наше золото берут. С вами армия пойдет, вот и будут гонять их.
— И как там быть? — тихо спросил он. — С теми, кто не иноземцы?
— Так же, как и здесь. Искать подход. К каждому свой ключик нужен. Чиновника — напугать бумагой или купить, если дешево возьмет. С кержаком — по совести говорить, веру его уважать, бороду не дёргать. С беглым — хлебом поделиться, но спину не подставлять.
Я задумался на мгновение. Мужики ждали, никто не решался перебить новым вопросом.
— Там, на Алтае, закона нет. Закон — это тайга и медведь. И тот, у кого ружье заряжено. Вы туда не просто копать едете. Вы едете порядок устанавливать. Мой порядок.
Глаза у парней загорелись. Они вдруг поняли, что их готовят не в землекопы, а в наместники. В конкистадоры нового мира.
— А если… — голос Ермолая дрогнул, но он продолжил, — если там найдется свой Рябов? Какой-нибудь местный царек, который захочет нас подавить? Что тогда?
Я посмотрел на него в упор. Прямо в глаза.
— Понимаешь, Ермолай. Вы все, — я обвёл взглядом учеников, — пойдете туда с вояками, да с грамотой от государя. Правда всегда будет на вашей стороне. Только палку не перегибайте.
