Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений

Ржевский сглотнул, и кадык его пробежал по узкой шее так заметно, что Огнев, стоявший за плечом ротного, чуть наклонил голову — одобрение или сочувствие, Волков не разобрал.

— Я бы не стал отнимать у вас времени, ваше благородие, если бы не одно обстоятельство. Я два дня назад случайно проезжал по этой дороге, ехал к артиллерийскому парку, и увидел, как ваши стрелки стреляют. И, простите за прямоту: они стреляют не как стрелки полка.

— А как, по-вашему, стреляют стрелки полка, поручик?

— Стоя. С колена. Из строя.

Ржевский перевёл взгляд в сторону рассыпанных по гребню ячеек, и взгляд у него стал другой — не штатский, не сбивчивый, а вдруг точный, как у человека, привыкшего видеть в местности не пейзаж, а сектора.

— Ваши стреляют лёжа. Из-за бруствера. С переносом огня. По всей видимости, по заранее назначенным точкам. У нас в Рязанской говорят: не всё то золото, что блестит, но это, как бы сказать, блестит правильно.

Волков выдержал внутри короткое предупреждающее «не торопи», ведь точно так же, и в той же поспешности, мог бы клюнуть на любую похвалу, любое узнавание единомышленника, любое произнесённое чужим голосом «правильно», и точно так же мог бы наделать глупостей, которых не позволил бы себе в кабинете Кондратенко неделю назад.

— Это в общем курсе подготовки нижних чинов, — отвечал он ровно. — Полевая служба. Параграф я, признаться, не помню наизусть; если хотите — пришлю.

— Не надо, ваше благородие.

Ржевский улыбнулся одним углом длинного рта, и Волкову стало ясно, что улыбка эта не «понял-промолчу», а, скорее, «понял — и не заставлю врать дальше».

— У меня к вам, в общем, очень простой вопрос. Если вы держите вашу стрелковую цепь на этом гребне, и если, не дай Бог, кому-нибудь в дивизии однажды придёт в голову, что эти ваши учения — не учения, а, скажем, репетиция на случай нежелательных обстоятельств, — то с обратного ската отметки сорок три, версты полторы отсюда, у нас как раз стоят четыре трёхдюймовки. Третьей батареи. По бумагам — на летних квартирах. По делу — у нас по средам стрельба по скрытым целям, потому что наш командир считает, что батарея должна уметь работать на голос наблюдателя, а не на видимую цель. Если бы вашей роте однажды на учении понадобилось бы подавить какие-нибудь воображаемые сапёры на этом фланге, — он показал длинной рукой ровно туда, где у Волкова в голове сидела полоса будущих японских окопов второй линии, — то я мог бы, в неслужебном порядке, нарисовать вам такой створ, чтобы между двумя залпами на двести шагов прошёл хороший конь, а на триста — уже не прошёл.

Огнев за плечом ротного не пошевелился, но Волков услышал, как у фельдфебеля внутри коротко перехватило дыхание, и понял, что человек, у которого по случаю ремонта однажды нашлись лишние девяносто лопат, узнал тот сорт собеседника, при котором ничего сложного объяснять не надо.

— Заходите ко мне сегодня в шесть, поручик, — пригласил Волков. — Ко мне, на Тигровый хвост. Денщика зовут Семён, он откроет.

— Зайду, — коротко отозвался Ржевский, и развернулся не сразу, как разворачиваются люди, у которых снаружи лошадиного сложения внутри кошачье любопытство, и пошёл по борозде к своей дороге; шагов через двадцать споткнулся о камень, на одно мгновение завис в воздухе на собственных длинных руках, как нелепое чучело, и пошёл дальше, не оглядываясь. Огнев стоял рядом и смотрел ему в спину.

— У этого, ваше благородие, в голове полк.

— Поглядим, Тихон Савельевич, — отозвался Волков. — Посмотрим, что у него в полку.

Огнев не ушёл сразу — ждал, пока ротный перестанет смотреть в спину уходящему артиллеристу, — и только когда Волков повернулся, доложил то, ради чего на самом деле подходил.

— Ваше благородие. Лыков.

— Что Лыков? — переспросил Волков, не поворачиваясь.

— Костяшка с понедельника. Я ему ещё тогда говорил: помажь, перевяжи, скажи фельдшеру. Он отшутился: «не впервой». А ночью у него температура, рука, — Огнев показал у себя на правом запястье в воздухе круг, — вот такая. Фельдшер осматривал, говорит: вскрытие нарыва, сам не возьмётся. Надо в гарнизонный.

Волков перевёл дыхание, ведь в самом этом коротком докладе было сразу несколько слоёв: первый — нарыв на руке у одного крепкого солдата, мелочь; второй — потеря штыка из строя минимум на неделю; третий — то, чего ни Огнев, ни Лыков, ни ротный фельдшер ещё не знали, но что Волков знал слишком хорошо. В той эпохе, в которую он свалился, нарыв на руке без хирурга и без серьёзной обработки — это не неделя, это сепсис, это смерть от заражения через десять дней без всякой японской пули, и каждое такое маленькое, бытовое, рутинное «не впервой» в его руках теперь становилось обязательством, и если он не доведёт Лыкова до гарнизонного госпиталя сегодня, через две недели придётся писать не рапорт о потере, а письмо в деревню.

— Ведите ко мне, Тихон Савельевич.

— Сейчас, ваше благородие, — отозвался Огнев и оглянулся на роту, не повышая голоса: — Ершов. Принимай линию. Маленький Иванов — бруствер у пятого. Самсонов — за левый фланг. Лыкова — ко мне.

Лыков подошёл сам, и по тому, как он шёл — чуть боком, прижимая правую руку к груди и не давая ей касаться поясного ремня, — Волков уже видел всё, что нужно было видеть. Высокий, на голову выше всех остальных, лицо обычно красное от напряжения, сегодня — серое, в крупном поту по виску. Костяшка на правом кулаке, та самая, разбитая ещё в субботу тринадцатого сентября о чью-то неудачно подвернувшуюся скулу, теперь ушла в распухшую ладонь.

— Ваше благородие, — выговорил он негромко.

— Лыков, не геройствуй. На повозку. Огнев — со мной.

— Я и сам дойду, ваше благородие.

— Я сказал — на повозку.

Лыков мотнул головой, потом нашёл в этом движении, видимо, противоречие с собственным «не геройствуй», и молча пошёл туда, где Огнев уже разворачивал ротную одноконку.

Через четверть часа они выезжали с поля: Лыков на повозке, серый, прижавший руку, Огнев рядом, Волков — следом, верхом на лошадёнке, которую ему накануне подобрал интендант полка и которую он ещё не успел толком распробовать. Гарнизонный госпиталь стоял в новой части города, минут двадцать рысью; небо над рейдом нависло низко, серое, без настроения, как нависает оно над людьми, которые не верят прогнозам.

Гарнизонный госпиталь Порт-Артура в начале октября тысяча девятьсот третьего года был ещё госпиталем мирного времени: невысокое одноэтажное здание с двумя боковыми пристройками, три ступеньки парадного крыльца, на которых обычно сушили носилки после ремонта; чисто выметенный двор с одной хилой акацией; запах свежей карболки от двух дюжих санитаров, мывших коридор хлоркой и водой так, как моют его люди, не имеющие представления о том, что через год тот же коридор будет пропитан совершенно иной жидкостью.

Старший фельдшер в пристойной заношенной куртке принял Лыкова в приёмном покое — узкой комнате с двумя кроватями, ширмой, столом для перевязок, стеклянным шкафчиком, — осмотрел руку, поднял брови, обронил «доктор Сергеев на операции, будет минут через сорок», и, перехватив взгляд Волкова, добавил, не меняя интонации:

— Сестра Берсенева приготовит. Если велите.

Если велите. Маленькое, едва заметное, подчёркнуто служебное «если велите» — служебная вежливость к офицеру, на чьего солдата сейчас будут смотреть профессионально, — в этом «если» уже сидела фигура самой Берсеневой: фельдшер не сказал «приготовлю я», и не сказал «положим до доктора», и не сказал «зайдите потом», а назвал имя; и в этом коротком назывании было больше уважения к человеку, чем в любой характеристике, которую Волков мог бы услышать в собрании за весь предстоящий вечер.

— Велю, разумеется. Зовите.

Берсенева в тот же миг вышла из соседней комнаты не торопясь и не медленно — тем особенным средним темпом, каким двигаются люди, у которых работа давно перестала быть событием, а стала ритмом. Не красавица. Это нужно было отметить спокойно, для протокола: красавицы в Порт-Артуре были, и Волков их видел в офицерском собрании на той же неделе, и они не оставили в нём никакого следа: правильные лица, правильные причёски, правильная манера наклонять голову так, чтобы свет от лампы падал на скулу, — этот тип женщин он научился узнавать ещё в той, прежней, своей жизни, и научился, признаться, проходить мимо них без особого внутреннего протеста. Берсенева была не из этих.