Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Он успел меня полоснуть. Лезвие скользнуло по рёбрам, но ватник защитил.

Второго удара я ему не дал сделать.

Из сидячего положения подсёк сапогом его ногу сбоку. Митька потерял опору и грохнулся рядом с отцом. Финка выскочила из руки и отлетела к столу.

Я перекатился в сторону и с этой инерцией смог встать. Реакция у обоих противников была смазанная, наклюкались-то они на голодное брюхо будь здоров.

Поликарп поднимался медленно, кряхтя и держась за ушибленную голень. Митька оказался проворнее — ему и досталось первым.

Я встретил его сапогом в лицо, снизу вверх, тупым носком со всей мочи зарядил. Голова Митьки дёрнулась назад, на доски выпал выбитый зуб. Он всхлипнул и снова распластался на полу.

Но Поликарп уже добрался до финки у стола. Он пошёл на меня, выставив нож перед собой.

Отступать я не стал. Наоборот, шагнул ему навстречу, пока он ещё не успел толком размахнуться. Папаша дёрнул рукой, пытаясь ударить сверху, но я уже оказался вплотную к нему, слишком близко для его замаха.

И ударил лбом в переносицу, так что на лице у него хрустнуло.

Поликарп отшатнулся, захлебнулся кровью и осел на пол. Финка звякнула о доски.

А меня самого едва не унесло следом. В затылке рвануло болью, перед глазами на миг потемнело, в ушах звякнуло, будто по рельсе стукнули, ноги стали ватными. Я качнулся и всё-таки устоял, привалившись плечом к стене.

Нельзя падать, нельзя…

Митька, подвывая, ползал по полу, пытался подняться, и я, собравшись с силами, закончил его старания ударом сапога в висок. Хрустнуло, Митька ткнулся лицом в доски и больше не шевелился.

А вот Поликарп уже полз к стене, где стоял его карабин. На четвереньках, всё ещё плохо соображая после удара.

Я догнал его, наступил сапогом между лопаток и прижал к полу. Полицай захрипел, забарахтался, попытался извернуться и ухватить меня за ногу. Впрочем, ждать, пока он доберётся до моих ног, я не стал.

Ударил каблуком по затылку. Раз. Второй. Третий. Уже после второго он обмяк.

Я с трудом опустился на пол спиной к ножу, нащупал рукоять связанными руками, перехватил поудобнее и начал вслепую резать верёвку.

Получалось плохо. Лезвие соскальзывало, один раз полоснуло по запястью, но через несколько секунд путы всё-таки поддались.

Я стянул с рук остатки верёвки и несколько раз сжал пальцы. Кисти онемели, слушались плохо, кололо чуть не до локтя, но кровь постепенно возвращалась.

Сначала я проверил Митьку. Висок у него был проломлен. Готов.

И тут замычал старший. Живучий! Заскрёб пальцами по доскам, приподнялся на локтях. Из разбитой рожи текло, и глядел он мимо меня, на сына смотрел.

— Митька… — просипел он. — Сынок… — И перевёл на меня мутные глаза. — Убил… Ты ж его убил, сука… Я ж ради него всё… ради него…

Я поднял его карабин и передёрнул затвор. И задумался. Стрелять было нельзя. Выстрел слышен далеко, а кто тут ходит, кроме них, да и где мы, я пока не знал.

Я поглядел на Поликарпа сверху. Он полз ко мне, волоча ногу, и в глазах его теперь не было ни хитрости, ни хмелька. Одна ненависть.

— Поздно ты про сына вспомнил, — сказал я. — Сам его сюда привёл. Немцу служил, людей сдавал, за меня цену прикидывал. Вот и дослужился.

Поликарп что-то прохрипел и снова потянулся вперёд.

— А что ж мне надо было? Пропадать? И тебя сдам, суку, и цену… получу…

Больше говорить было не о чем. Я перехватил карабин за ствол и цевьё и ударил прикладом. Одного раза хватило.

В хибаре стало тихо. Только где-то далеко за окнами по-прежнему погромыхивал бой. Я поднял «Светку», стряхнул с ложи грязь, проверил затвор и прицел. Винтовка уцелела.

За окнами уже стемнело. Пора было выбираться.

Марфа вернулась с работы, как всегда, поздно. Уже стемнело. У калитки она по привычке задержалась, оглядела пустую улицу, прислушалась. Тихо. Ни шагов, ни мотора. Только где-то далеко бухало — не смолкали взрывы.

Женщина вошла в дом, плотно прикрыла за собой дверь и первым делом занялась печью. Наломала щепы, подложила поленья, чиркнула спичкой. Когда огонь занялся, сняла передник и нащупала в кармане завёрнутый в тряпицу сухарь.

Ржаной и крепкий, одно только, что удалось сегодня вынести с кухни. Немцу такого давать, вроде бы, и не следовало, перебьётся. Но третий день её пленник кашлял и лежал пластом. Ещё помрёт. А отвечать потом перед солдатиками ей, Марфе.

Лаз в подполье был в дальнем углу комнаты, прикрытый половичком. Марфа откинула его, подцепила за железное кольцо тяжёлую деревянную крышку и замерла, прислушиваясь.

Снизу было тихо. Она приоткрыла крышку пошире и заглянула в темноту.

— Эй, болезный! Живой там?

Снизу не ответили. В полумраке, на ворохе старого тряпья, неподвижно лежал немец, повернувшись лицом к стене и подтянув связанные впереди руки к груди.

Марфа повысила голос:

— Эй, ты! Кому говорю! Вставай, поешь.

Никакого движения.

Она развернула тряпицу и бросила сухарь вниз. Тот стукнул о земляной пол рядом с его головой, но немец даже не вздрогнул. У Марфы неприятно потянуло под ложечкой. Она метнулась в сени, вытащила из-за двери длинную жердь, которой подпирала бельевую верёвку во дворе, вернулась к открытому лазу и опустила её вниз. Дотянулась до плеча, ткнула раз, другой, потом сильнее. Немец не шелохнулся.

Марфа долго стояла над проемом, глядела и слушала, дышит ли. Спускаться ей было боязно. Немец молодой и верткий, мало ли что. А позвать некого. Про пленника в погребе знать не полагалось ни одной живой душе в округе.

— Ох, ты ж, Господи… — Марфа села на край, и рогатина выпала у неё из рук. — Помер. Помер, окаянный. Замёрз, — причитала она вполголоса. — Застудился и помер. А я-то, дура старая, всё думала, отлежится… Что ж я солдатикам-то нашим скажу? Не уберегла. Доверили живого, а я… Прими, Господи, его пропащую душу, хоть и враг, а всё ж какой-никакой человечишко был…

Марфа притащила приставную лестницу, которую от пленника всегда держали подальше, наверху, опустила её в подполье, перекрестилась и полезла вниз, кряхтя на каждой ступеньке. Спустившись, подобрала с пола старую тряпицу и склонилась над Вилли.

— Одна я тебя, болезный, наверх не вытяну, — приговаривала она. — Полежишь пока здесь, покуда солдатики не придут. Холодно, не испортишься… Дай хоть лицо прикрою, пусть по-людски.

Она уже потянулась к нему с тряпицей, когда покойник открыл глаза.

Марфа не успела ни охнуть, ни отшатнуться. Вилли толкнул её связанными руками в живот. Не сильно вышло, но этого хватило, чтобы она потеряла равновесие и села в тряпьё, взмахнув руками. А он уже рванулся к лестнице.

С первой ступеньки сорвался, но зацепился локтем, подтянулся и полез выше, торопливо, неловко, цепляясь за перекладины связанными руками.

— Ах, ты!.. — Марфа барахталась в тряпье. — Ах, ты, бесово отродье! Стой! Стой, ирод!

Но Вилли уже выбрался наверх, вскочил на ноги и метнулся к выходу из дома.

Глава 5

Вилли на бегу врезался плечом в калитку, распахнул её и побежал по тёмной улочке, не разбирая дороги. Полы драного полушубка развевались и мешали, связанные руки не давали разбежаться толком, он размахивал ими, обеими сразу, и бежал, бежал, бежал.

Через сотню шагов выбился из сил, в подполе он ослаб. Скоро Виммер споткнулся и полетел на мерзлую землю, но тут же поднялся на колени, хватая ртом воздух, как загнанная лошадь.

Я выдержу… Шептал он.

Снова встал и побежал, превозмогая усталость. Куда — этого он не знал. Прочь, подальше от погреба, от старухи, от русских, которые, как ему казалось, могут вернуться в любую минуту.

— Ушёл, — сипел он на бегу, и пар рвался у него изо рта. — Ушёл… ушёл…

Улочки менялись, извивались перед ним, одновременно представая одинаково серыми. Он свернул, прошел еще, еще раз свернул. Куда дальше? Остановился, чтобы перевести дух. Эта улочка вывела его на разбитую дорогу среди развалин, и впереди, в темноте, он увидел свет.