Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ) - Грехов Тимофей
Меня подняли так, что носки ещё касались пола и раненое левое плечо отозвалось резкой болью.
Старик что-то сказал. Парень отпустил верёвку на ладонь, и я встал на всю стопу, но он тут же снова потянул. И снова отпустил.
Это повторяли.
А я всё это время молчал. Нет… звуки я, конечно, издавал. Но о том, что меня сломали, речи не было. По крайней мере пока.
Потом меня опустили, и я упал на пол, потому что стоять не мог. Плечи горели изнутри, и руки за спиной я перестал ощущать. Парень взял меня за ноги и поставил их в колодку. Стопы легли в вырезы, сверху положили вторую доску и затянули верёвкой, так что ступни торчали наружу подошвами вверх.
Это была фалака (палки по пяткам).
Старик поднялся с табурета. Взял из угла палку, обычную, ивовую, толщиной в палец, и первым ударом попробовал, как она ложится.
Удар по подошве штука особенная. Стопа вся в нервах, кожа там толстая, но под ней сразу кости и сухожилия, и удар по своду отдаётся выше колена. Первые пять я вытерпел молча. На десятом у меня свело икры. Где-то к тридцати я перестал понимать, бьют по левой или по правой, потому что обе ноги горели одним огнём до самого паха.
— «Кости не сломает, — думал я, пока мог думать. — Он бьёт вполсилы. Ему велели не калечить».
Раз в десять ударов останавливался, щупал мне ступню большим пальцем, проверял, не лопнула ли кожа, и продолжал. Раз он приложил два пальца мне к шее и посчитал.
— «Лекарь, мать твою», — подумал я.
— Будэшь лить пушки? — спросил он. И я отрицательно покачал головой.
Он кивнул и фалаку сняли, а меня перевернули на живот на скамье. Камча легла на спину, и вот тут я закричал в первый раз.
Боль здесь была другой. Камча рвёт кожу, и после третьего удара спина стала мокрая, а на пятом парень плеснул на неё из ведра. Вода была солёная. Как та, которой я сам промывал бедро в юрте у Тимербека. Солёная вода на открытых рубцах жжёт так, что тело выгибается само.
Я кричал и матерился, а старик пережидал и продолжал.
— Будэшь лить пушки? — спросил он, и я послал его на три советских буквы. Слово это он не знал, но смысл, что я не согласен сотрудничать, понял.
Лекарской частью головы я отмечал. Кожа рассечена, но не глубоко, мышцы целы. Раны на бедре и плече они обходят. Даже штаны не тронули.
Потом старик подошёл к жаровне и взял прут.
Он поднёс его к моим рёбрам справа, не касаясь, на палец от кожи, и держал. Жар шёл волной. Волоски на боку сгорели сразу, я почувствовал этот запах, и кожа стала краснеть.
Потом он коснулся, на одно мгновение, ниже соска, чуть сбоку.
— Аааа, — закричал я.
Дальше плохо помню. Помню, как снова висел на кольце, и правое плечо теперь болело не тише левого. Помню солёную воду, в лицо и на спину. Помню, как повторял «Господи», и это была молитва не о спасении. Я просил об одном, чтобы свет в глазах погас. Чтобы отпустило хоть на минуту.
Сколько прошло времени, я не знал. Судя по углям в жаровне, которые прогорели дважды, часа три или четыре.
Наконец-то свет погас, когда меня снова подвесили. Носки оторвались от пола, потолок с кольцом поплыл, и дальше стало темно.
Проснулся я от холода.
Я лежал на земле… а потом пришла боль, и вот тут я закрыл глаза и снова отключился. Но моё забытье продлилось недолго.
Огляделся и понял, что я лежу на боку в яме. Стены земляные, глубиной сажени две. Сверху яму закрывала дощатая дверь, и в щели между досками сочился лунный свет. На дне солома, гнилая и мокрая.
Я начал с головы и пошёл вниз, как учили.
Ухо — разбито. Плечи… Вот здесь было хуже всего. Обе руки висели, и поднять их я не мог. Связки растянуты, капсулы обоих суставов надорваны, скорее всего, и любое движение отдавало в шею. Вывиха нет… с трудом я нащупал правой ладонью левое плечо, суставная головка на месте. Рана выше лопатки раскрылась, и мне казалось, что по спине течёт кровь.
Спина. Рубцы от камчи, штук десять или двенадцать, крест-накрест. Присохли к соломе и, когда я повернулся, солома отдёрнулась вместе с корочкой.
Бок. Два ожога, оба вздулись пузырями. Первый с грецкий орех, второй меньше. Кожа вокруг красная и горячая.
Стопы. Я попробовал пошевелить пальцами и не смог понять, шевелятся они или нет. Ступни отекли так, что стали похожи на подушки. Кровь и лимфа собрались в мягких тканях, и пока отёк не спадёт, ходить я не смогу. Дня три, а то и больше.
Потом приступил к осмотру бедра. Я дотянулся до него обеими руками, потому что одна не поднималась, а вторая не сгибалась, и пощупал. Стежки держали. Только нижний, с зазором, теперь сочился сильнее и, судя по тому, что я нащупал, край разошёлся ещё на палец.
— «Жить буду, — подвёл я итог. — Вопрос — зачем?»
Ответ был простой. Мёртвый я им был не нужен. А значит ещё можно побороться.
Я лежал и ждал утра, потому что делать было больше нечего. Спал урывками. Каждый раз, когда засыпал, тело съезжало, рубцы на спине задевали солому, и я просыпался от боли.
Утром дверь наверху откинули, и на верёвке спустили кувшин.
Вода… я сделал один глоток, и он показался мне лучшим, что я пил за всю жизнь. Но у неё было ещё одно предназначение, хотя пить хотелось так, что сводило скулы. Но если я выпью всё, раны останутся как есть, с землёй и с гнилой соломой в них, и через два дня спина начнёт гноиться. А гнойная спина в этой яме означала конец.
Я лил на спину. Через плечо, на ощупь, и вода стекала по рубцам вниз. Потом на бок, на ожоги. Потом промыл бедро вокруг шва, и остаток вылил на ступни, которые от воды даже не почувствовали холода.
Кувшин я поставил у стены.
К вечеру пришли двое.
Дверь откинули, и они спустились по верёвочной лестнице, которую скинули сверху. Оба с копьями. Один нёс миску, от который шёл пар. Другой встал надо мной и спросил по-русски.
— Готов служить хану Касиму?
— Нет.
Он кивнул, как будто иного ответа и не ждал. Потом взял у второго миску и вылил мне на голову.
Похлёбка была горячей, пшённой, на бараньем жиру, и он специально лил не на лицо, а на макушку, чтобы стекало по спине, по рубцам. Я дёрнулся на него. Сам не знаю, на что рассчитывал с такими ногами и с такими руками.
Он отступил на шаг и ударил древком копья, поперёк груди. Второй добавил по спине. Потом меня пинали, оба, по животу и по бокам, обходя бедро и плечо. Я свернулся и прикрыл голову руками.
Наконец-то избиение прекратилось, и они ушли.
Я слизал с ладони пшено. И честно, стыдиться этого я не собирался.
Утром меня вытащили из ямы двое стражников, потому что сам по лестнице я подняться не мог.
Меня вели в пыточную. Старик сидел на том же табурете. Жаровня горела. Только парней сегодня было трое, и третий заговорил со мной, пока с меня стягивали то, что осталось от штанов.
— Будешь лить пушки? — спросил он.
Я мотнул головой.
Меня подвесили. Плечи, не отдохнувшие за ночь, отозвались сразу, и на этот раз я закричал ещё до того, как носки оторвались от пола.
— Будешь лить пушки?
Опустили. Подняли.
— Будешь лить пушки?
Он спрашивал и каждый раз, когда я мотал головой, старик что-то делал, и я снова кричал.
Сегодня они работали по-другому. Фалаку не ставили, стопы после вчерашнего они бы просто разбили. Зато камча легла на бёдра сзади, потом на ягодицы, и соль в ведре жгла сегодня сильнее. Прут из жаровни подносили к пальцам ног, к пяткам, и старик держал его на волос от кожи, пока я не начинал орать, и убирал.
— Будешь лить пушки?
Я мотал головой.
Через час или через два, я уже не знал сколько там у него сгорело углей, я понял, что подхожу к черте.
До слова «да» мне оставалось немного.
У каждого есть свой предел.
Ломаются все. Кто-то в первый час, кто-то через неделю, но ломаются. Вся разница в сроках, и астраханский старик с ивовой палкой это понимал не хуже меня. Он не спешил. Спешить ему было некуда.
Похожие книги на "Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ)", Грехов Тимофей
Грехов Тимофей читать все книги автора по порядку
Грехов Тимофей - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.