– Идём, солдатик, в комнату, – сказала она, не заметив, как я переменился в лице. – Там окна заколочены и занавешены, с улицы не видно. Никто тебя не углядит. Я всё объясню.
– Чего тут объяснять? – Я поглядел на неё. – Вижу, не слепой… Немецкий шоколад, духи. Продалась ты фрицам, красавица.
Она повернулась ко мне. Метнулись кудри, сверкнули темные глаза.
– Да, продалась! – резко бросила она. – Каждый выживает как умеет. А ты вот покровителя моего сегодня убил. А мне ни капельки не жаль… Думаешь, я к нему по любви в постель легла?
– Покровителя?
Мы прошли в комнату. Я опустился на диван – и вправду здорово устал, а нога всё ныла, – а она села напротив, на стул, подобрав под себя и закрыв шёлком халата крепкие, но тонкие ножки и обхватив колени.
– Элеонора меня звать. Эля.
– Алексей.
– Карл нынче ночью был у меня. – Она смотрела мимо, в стену. – Он ко мне добрый всегда. Майор, кажется, штабной, я в их чинах плохо разбираюсь. Он мне много хорошего сделал. Не дал меня выгнать отсюда, берёг от своих же, в обиду не давал. Сказал там, что я его женщина. Приходил по ночам. А сегодня ты его застрелил, и ведь это он как раз от меня шёл. Вот патруль и нагрянул: выпытывали, чего Карл перед смертью говорил да кто его мог выследить.
Я помолчал. Получается вместо Охотника моей мишенью оказался некий Карл. Майор – что ж, тоже неплохо, по крайней мере не рядовой солдат. Вот только майоры с карабинами не ходят.
– Я подстрелил человека с карабином, – сказал я, наконец, потому что хозяйка больше ничего не добавляла. – И в немецкой каске, это я потом уже разглядел. На офицера он не походил ничуть. Я принял его за снайпера.
– Тогда это и верно Карл – впрочем, я и так не сомневалась. Он всегда так одевался. – Эля с какой‑то странной горечью повела плечом. – Нарочно. Каска, солдатская шинель, карабин. Боялся русских снайперов, иную ночь аж дрожал. Говорил, что офицерская фуражка – первый признак для русского стрелка. Вот и ходил ко мне в солдатском.
– Не повезло твоему Карлу, – саркастически хмыкнул я. – Надеюсь, ты его не жалеешь?
– Я себя жалею, – тихо проговорила Эля. – Теперь обо мне и позаботиться некому…
Она провела рукою по округлому плечу, закрытому лишь шелком и шалью, так, словно теперь оно было обнажённым, и от этого ей было зябко.
– Жалко ей себя, гляди‑ка… – нахмурился я. – Люди в норах прячутся да в землянках. Впроголодь живут, а ты неплохо пристроилась под боком у фрицев, товарищ Эля.
– Не тебе меня судить, Алексей, – отрезала она. – Сказано же: каждый выживает как может. И, между прочим, это я теперь тебя спасла, не выдала.
– А выдала бы – кем бы ты тогда была?
Рука моя сама легла на кобуру. Она заметила. Вскинула подбородок.
– Договаривай. Может, ты и убьёшь меня за это? Ну? Чего за пистолет взялся? Стреляй.
– Я ещё не решил, что с тобой делать, – я поморщился. – За то, что спасла, спасибо. А за прочее… не мне бы, может, и судить. Да только тошно.
И замолчал.
– Город отдали, – качнула головой Эля, и глаза её снова сверкнули. – Почитай, весь. А как тут было выживать? Кого‑то вывезли, а нас вот нет. До последнего гнали рвы противотанковые рыть, мешки таскать да берег укреплять. И еще велели в каждом дворе щелей накопать, чтобы прятаться от бомбежки. Вот тебе и всё. Никакой эвакуации, всё тихо, мол, сидите граждане не разводите панику, не придет фашист. А нет! После началась такая мясорубка, что каждый сам за себя и остался. Ох, как страшно, такой ужас душу пробирает, и ляжешь ночью спать, да сон неймёт… И сколько дней и ночей вот так. Красная армия, защитники где? Там, у воды, к самой Волге их прижали. А город остался. И кроме страха этого нету у нас больше ничего. Вот так, Алексей.
– Вовсе вы не одни. Мы держимся… и победим, – сказал я. – А пока держимся, стало быть, город не их. Или ты, может, захватчикам уже победу пророчишь? Сочувствуешь? Переметнулась?
– А хоть бы и так! – вспыхнула она и поднялась. – Что тогда?
– Тогда, – глухо ответил я, – я, стало быть, тех, кто к врагу переходит, не щажу… никого…
– Ты делишь всех на врагов и своих, – сказала она, глядя в упор. – Все у тебя просто, красноармеец Алёша… Есть немцы, есть русские… А есть такие, как я, которые посередине! Воевать не умеют. И умирать не хотят. А жить то всем хочется. Не желаю, чтобы вот это тело в земле гнило!
– Зато умеют другое, ну да, – усмехнулся я.
Она и бровью не повела.
– Да! Я красивая! Это всё, что у меня осталось. Ты стреляешь. Я улыбаюсь. Каждый воюет чем может.
– Воюют, – оборвал я, – против врага. А не под врагом.
Глаза её заблестели, налились.
– Уходи, – выговорила она. – Слышишь? Уходи сейчас же… Что толку тебе объяснять? Ты меня вовек не поймёшь.
– Не пойму, – согласился я. – Только уйти пока не могу. Мне силы надо восстановить.
Я кивнул на раненую ногу.
– А ты, красавица, про меня забудь, веди себя как ни в чём не бывало. Чтоб немцы не всполошились. Смекнут, что я тут, – обоим нам крышка. И тебе, и мне.
И тут в глубине квартиры скрипнула дверь.
Я вскочил, превозмогая боль в ноге, вскинул пистолет в ту сторону. Услышал, как зашлёпали по полу босые ноги.
Но в комнату вошёл не враг, а мальчонка лет четырёх‑пяти. Заспанный, взъерошенный. Ищущие его глазёнки теперь таращились на нас.
– Мама?.. Я кушать хочу.
Всё во мне разом опало. Я опустил пистолет.
– Славка, жужелка, чего не спишь? – Эля кинулась к нему, подхватила на руки. И лицо её разом переменилось. Жёсткость и злость слетели без следа, осталась одна нежность. – Ночь на дворе. Какое кушать? Иди‑ка спать…
– Когда мне страшно, я всегда кушать хочу, – сказал малыш. – Я голоса слыхал. Опять они, да?
– Ничего, маленький, не бойся. Ушли они… Никого нет.
Мальчик поглядел на меня из‑за материнского плеча, ткнул пальчиком.
– А это что за дядя? Он тоже немец?
Эля прижала сына крепче.
– Нет, – тихо сказала она. – Он наш, сынок.
* * *
Марфа вскрыла консервным ножом немецкую тушёнку, разогрела на печи, перемешала с варёной картошкой и выставила чугунок на стол.
– Садись, Андрюшка. Ужинать.
Она вытерла руки о фартук и, довольная, оглядела свой закуток. Пацан уже засучил рукава и потянулся было за вилкой, да получил лёгкий, только для порядка, подзатыльник.
– А ну – руки мыть, живо.
Андрюшка соскочил к рукомойнику, забренчал носиком умывальника, стал лить на ладони.
– Меньше воды‑то пускай, оголец, – беззлобно проворчала Марфа. – Она у нас не казённая.
– Тетя Марфа, а чего мы потемну ужинаем? Как прячемся.
– Видишь, Андрюш, какая у нас нынче еда? – Она кивнула на немецкую банку. – Это я всё с кухни таскаю. Тайком, ясно дело. Прознают – к стенке поставят.
Она положила побольше картошки с тушёнкой в миску, отвернула половик, приподняла крышку подпола.
– Не спишь, родной? – окликнула вниз, в темноту. – На‑ка, повечеряй.
– Да ты ешь, хозяйка, сама, я сыт, – отозвался снизу Федотов.
– Какой там сыт. Будет тебе байки‑то мне рассказывать. Бери, кому говорю.
Разведчик, кряхтя, поднялся по приставной лесенке до половины.
– Ты вот, что, лучше вылезай‑ка да за стол садись по‑человечески, – сказала Марфа. – Темно уже, никто по гостям не ходит. Посидим по‑людски.
– Опасно, – качнул головой Федотов. – Стрясётся что – я быстро вниз не спущусь. Рана еще не зажила.
– А я подсоблю. Ну‑ка, давай, вылазь.
И тут в дверь застучали.
Крючок на двери так и запрыгал в петле, будто сам собой готов был откинуться.
Марфа вздрогнула, чуть не выронив миску. Андрюшка застыл у рукомойника, а Федотов не растерялся: нырнул вниз и махнул рукой – закрывай, мол.
– Тётя Марфа, закрывай, – шепнул он и потянул крышку на себя.
Крышка подпола легла на место. Марфа проворно набросила сверху половик.
