Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

– Сзади, сзади заходит! 37‑й, тяни на меня, отсекаю! – кричал в эфир Булкин.

Скорость начала нарастать. На указателе уже 450 км/ч. Высота уменьшается, но теперь начали с земли атаковать зенитки.

– Горит… нет, дымит, – услышал я Рустамова.

Трассеры немецких 20‑мм зенитных орудий проносятся мимо фонаря кабины. Напряжение нарастает не только на ручке управления, но и у меня на висках. Чувствую, как с каждым светлым пунктиром зенитчики стреляют всё ближе. Ещё одна очередь трассеров прошла у самого крыла.

Мне же нужно попасть в головную машину. Как раз один из танков шёл в начале тыловой части колонны.

В перекрестии прицела передо мной уже серая коробка немецкого танка. Она стремительно увеличивается.

Высота 500 метров. Резко нажимаю на гашетку пушки. Раздаётся грохот, и ЛаГГ‑3 «клюёт» носом. Самолёт слегка тормозит от мощной отдачи.

Ещё один выстрел и второй снаряд летит к цели. Первый не попадает и ложится рядом. Через мгновение второй попадает точно.

В ту же секунду на танке вспыхивает ослепительный бело‑оранжевый шар взрыва бронебойно‑зажигательного снаряда. Вспышка ослепительная настолько, что я сощурился немного.

Мгновенно из пробоины вырывается сноп чёрного дыма, смешанный с языками пламени от вспыхнувшего топлива.

– Бери ведущего, я бью второго! – раздался голос в наушниках.

– Не ведись, 22‑й. Выманят.

– Понял.

А времени любоваться нет, ведь земля всё ближе. Изо всех сил я потянул ручку управления на себя и резко дал левую педаль. Тело вжало в кресло, как и всегда, что аж в глазах чуть стемнело. Под фюзеляжем пронеслись башни нескольких танков. У одного и вовсе чуть антенну не сшиб.

Внезапно раздался треск, словно гигантский молот ударил по деревянному корпусу. Тут же самолёт, как будто кто‑то мощно толкнул.

Вздрогнул весь фюзеляж. Ручка управления резко дёрнулась, но я удержал её, чтобы не уйти ещё ниже. В кабину затянуло запах пороха.

Рядом прошла одна очередь из зенитки. Следом вторая. Самолёт вышел из пике с глубоким скольжением на крыло.

– На земле проснулись. Бьют справа от дороги! – громко произнёс я в эфир, выводя самолёт в горизонтальный полёт.

– Понял! Атакую! – произнёс в эфир Коровин.

Так карусель и закрутилась. Радиообмен в наушниках не смолкал ни на секунду. Сквозь сплошные крики, треск и разрывы зенитных снарядов постоянно кто‑то пикировал, кто‑то атаковал, а кто‑то выходил из атаки.

– Ударная, 22‑й наполовину… пустой. Сколько ещё? – произнёс в эфир Рустамов.

Я оценил, что тыловую часть колонны мы остановили и повредили несколько танков. А тыловая часть разбита солидно.

– Заканчиваем, – произнёс я, выводя самолёт из очередного пикирования.

– Ещё один заход, – услышал я голос Гаврилова.

Как раз сейчас его пара с Ваней Николаевым начала заходить на цель. В этот момент под брюхом ЛаГГа Александра Витальевича внезапно вспух комок разрыва зенитного снаряда. Самолёт словно споткнулся в воздухе о невидимую стену. Веером брызнули куски обшивки, похожие на белёсое облако.

Но через секунду Гаврилов выровнял самолёт. И… вновь пошёл на цель.

– Жить буду. Ещё раз, – произнёс Гаврилов, но очередной заход уже был лишним.

– 02‑й, Учёному, выходи из атаки, – сказал в эфир Николаев.

– 02‑й. Тяни домой, – произнёс я, но Гаврилов уже разворачивался.

Он нам так и весь строй сломает.

– Дай я ещё заход сделаю. Уже почти на боевом курсе!

– Отставить заход! – не выдержал Коровин.

– 02‑й, сгоришь к чертям, у тебя из плоскости куски вылетели.

Через секунду Гаврилов самолёт вновь отвернул и пошёл на «бреющем» в сторону Льгова.

– 22‑й, мы закончили. Уходим, прикрывайте, – сказал я в эфир.

– Да… видим. Не растягивайтесь! – ответил Рустамов.

Возврат на наше поле в районе Льгова превратился в трудное испытание для Гаврилова. У него были фактически те же повреждения, что и у Артемьева. Только тянуть до аэродрома было ему ближе.

С трудом, но он смог сесть в трёх километрах от нашего временного места дислокации и выбраться из самолёта. Так что потеряли мы ещё один самолёт. Уже после посадки, я бы хотел высказать Гаврилову за его самодеятельность и переговоры в эфире. Но это сделал без меня Коровин, когда Александр Витальевич добрался до нашего аэродрома спустя час.

Пока два майора общались «совсем не на пониженных тонах», я ждал дальнейших указаний на стоянке. Как раз получилось с лётчиками обсудить и крайние вылеты.

Под деревьями мы сели на деревянные ящики и проговаривали, что в бою пошло не так, какие ошибки и как исправлять.

Специально для этого разбора полётов Петя Кожин нам принёс кипяток. Старший лейтенант Николаев, чьи вещи всё же спасли и привезли с аэродрома во Льгове, предложил заварить привезённый им из Москвы чай.

– Вот такой вот он, чай грузинский, – отпил из кружки Ваня, показывая на упаковку чая.

Это была кубическая пачка из плотной бумаги. Внутри заварка была завёрнута в пергамент. На лицевой стороне крупным шрифтом написано «Грузинский чай», «Наркомпищепром СССР» и логотип «Главчай».

– Вай ме! Как домой съездил! – воскликнул Шамиль, тоже отпив из кружки.

– Кстати, Шама, а ты же аварец, так ведь? – спросил я.

– Да, командир. Самый настоящий.

– Ну тогда, откуда у тебя эта привычка с фразой «Вай ме». У вас ведь говорят «Вай ле», правильно?

Шама развёл руками и улыбнулся.

– Ле, саграй, товарищ командир! Я в Кварели рос. А потом в Тбилиси учился, в авиационной школе. А там только так и говорили. Мне даже инструктор всегда так и повторял: «Вай ме, Шамиль, я тебе больше У‑2 не доверю». Ну а Родина доверила ЛаГГ.

Пока шло чаепитие, начали и пеший по лётному проводить.

Рустамов крутился перед нами вместе с Шамой, чтобы показать, как Мусаеву надо будет отсекать мессеры от Илов или любой другой группы, которую мы прикрываем. Когда он закончил, я подытожил сказанное.

– Итак, когда мы летим на прикрытие, вы не лезете в свалку. Вы охрана, а не свободные охотники. Ваша зона ответственности – небо над группой, а не весь наш фронт.

Следом разобрали и случай с Пупкиным и Булкиным.

– Вася, когда я перед вылетом сказал «пасите солнце», я не имел в виду, что тебе нужно загорать там.

– Товарищ командир, я же запас высоты брал. Для кинетической энергии, как вы учили.

– Всё равно высоко. Ещё и оторвался от меня, – сказал Булкин.

– Вася, Васей, а ты, Слава, куда смотрел? Ты же ведущий в паре, – поправил я Булкина.

– Согласен.

– Вот, так что теперь прошу и вас с Пупкиным на разбор боя. В центр, – показал я перед собой на то место, где только что крутились Шама и Рустамов.

В этот момент меня позвали в штабную палатку, чтобы довести дальнейшую задачу. Войдя внутрь, я понял, что обстановка совсем печальная.

Коровин держал трубку полевого телефона рядом с ухом, но не разговаривал. Гаврилов же сидел рядом со столом, рассматривая свои ладони.

– Как поговорили? – спросил я, присев рядом с Александром Витальевичем.

– Объёмно. Командир высказал, всё что думает.

– Виталич, извини меня, но ты неправ. Куда ты полез? Жить надоело?

Гаврилов опустил голову, а потом посмотрел на меня печальным взглядом.

– Может и надоело. Никому не пожелаю такого, что было у меня. Кроме… ублюдков Вермахта, – проговорил сквозь зубы майор.

Коровин бросил трубку и подошёл к окошку палатки.

– Нет связи. Ни до кого не дозвонился.

– Василий Иванович, такое сейчас будет везде. Немцы прут, – сказал я.

– Прут. И мы прём, только в другую сторону. Хоть бы уже определились, где окопаемся. А то мы так и до Тулы доберёмся, – махнул рукой Коровин.

Надеюсь, что его слова не окажутся правдой. В реальности немцы дошли аж до самой Тулы, но её не взяли. Неимоверными усилиями удалось их остановить, а потом отбросить.

И в этот момент брезентовый полог откинулся. В палатку вошёл Резников в шлемофоне, в потёртом комбинезоне и кожаной куртке.