Не ронять, уложить, как надобно; пока одни укладывают, остальные подтаскивают примеченные днем камни — и закладывают мину.
Лопаты были опять схвачены — и камни принялись присыпать землей, чутко прислушиваясь к шумам на стене.
Но там было относительно тихо. Кто-то ходил дозором, но Петька следил строго и когда факельные огни направлялись к их участку стены, давал команду прижаться к земле и замереть.
Выручали темные одежды, в которых люди словно сливались с землей — и предрассветный час, в который внимание рассеяно. К тому же… ну кому придет в голову, что ночью, сразу же после неудавшегося штурма — и кто-то решит подрывать стену?
Чушь полнейшая, как говорил царевич.
Но пусть только сработает!
У верхнего бочонка оставили место для запала. Но это — в последнюю очередь.
Запал был самым простым. Красный фосфор [37], бертолетова соль, хоть она так и не называлась, она пока еще никак не называлась и получалась пока в минимальных дозах, серная кислота — и пара минут. После чего следовал взрыв — и пошла цепная реакция.
Петька твердо знал — надо отсчитать до ста двадцати и падать. Открыть рот, заткнуть уши, закрыть голову чем-нибудь. Лучше, конечно, окопаться, потому как потом взрыв будет такой, что…
Солдаты, которые несли бочонки, уложили их, заложили камнями и уже дали деру из-под Азова. Темная масса нависала над мальчишкой, словно стараясь подавить его, насмехаясь, утверждая его ничтожество.
Петька, недолго думая, показал ей похабный жест и принялся устанавливать взрыватель… стоишь?
Так ляжешь, гада!
И не такие крепости видали, а и те брали!
Наверху, на стене, было тихо. И то сказать — никто ведь и не шумел. Двадцать человек — не пятьсот, даже не пятьдесят. Промчались — и нет их в ночи. Хрупнуло под сильными пальцами тонкое стекло, выступила капелька крови — оцарапался-таки, через край рубахи ломать надо было… Петька на пару секунд замешкался, слизнул с пальца выступившую капельку и только тогда рванул прочь.
Вслед за ним затопал дядька Василий.
Кажется, на стене что-то заметили, но это уже не имело никакого значения.
Десять — кислота потекла, скоро она достигнет смеси и пойдет реакция. Через сто десять секунд, а то и раньше тут начнется ад.
Двадцать секунд — Петька мухой слетает с вала.
Сорок секунд — на стене забегали, что-то делают. Заметили?
Вряд ли они что-то поймут, просто решили проверить. Нашумел кто-то…
Шестьдесят секунд — Петька мчится по фашинам что есть сил. Ноги вязнут, он оскальзывается, его подхватывает крепкая рука дядьки Василия — и почти выносит из вороха прутьев.
Восемьдесят секунд — ров прошли.
Сто секунд — они близко, еще так близко к стене, но…
Петька отлично помнит, что ему говорили.
Десять-двадцать секунд туда-сюда — это вполне нормально. Лучше упасть хоть куда, потому что взрыв — не игрушка.
И Петька падает за груду земли, понимая, что это лучше, чем ничего. Рядом с ним стоит дядька Василий, не понимая, в чем дело — и мальчишка подбивает его под колени, уворачиваясь от тяжелого тела и физически ощущая, как утекают последние секунды.
Совсем последние.
Сто десять.
Сто пятнадцать.
— Малец, ты чего…
Сто двадцать.
— Лежи!!! — орет что есть силы Петька, понимая, что если сейчас этот добрый великан встанет на колени или попробует уйти…
Сто двадцать пя…
Досчитать мальчишка не успевает, только открыть рот и зажать уши.
Взрыв гремит так, что с головы Ромодановского сбивает шапку и куда-то уносит. Воин Афанасьевич, заблаговременно зажавший уши, качает головой, благо рот и так открыт, шире некуда.
Красиво?
Нет. Красиво — это в кино. А вот в жизни это безумно страшно. Петька знает, что взрывов несколько, но для него они сливаются в один. Сверху наваливается тяжелое тело дядьки Василия, вдавливает в землю, преграждает доступ воздуха так, что мальчишка едва может выдохнуть.
На полигоне так не гремело, но там и доза была — если тысячная часть от сегодняшней. А сейчас он не пожалел динамита…
Страшно, Господи, помилуй мя, грешного…
Под стеной встает огненный столп. В стороны летят камни, земля, люди, наверное, кто-то кричит, но что можно услышать за этим?!
И когда оседает пыль от взрыва, становится видно иное.
Брешь в стене.
Даже не брешь, нет. Но внешняя стена разрушена, земля разлетелась, а внутренняя стена частично рухнула — и получился вал, по которому можно даже телегу в крепость завести. Воинов на стенах тоже не видно. Ранены? Оглушены? Растерялись? Да это уже и не важно!
Рядом торчат зубья камней, надо только ударить — и стена падет, а с ней и Азов. Такую брешь легко не заделать, даже если сразу же подогнать телеги с камнями. Да и кто этим будет заниматься? Там половину контузило, половину просто передавило, как цыплят…
Первым приходит в себя Воин Афанасьевич.
— ОГОНЬ!!!
Орет он так, что его слышно даже после взрыва. И пушкари открывают огонь по бреши, стремясь еще сильнее обрушить ее края.
Вторым приходит в себя Петька — и что есть сил принимается выползать из-под тяжелого тела.
— Дядька Василий!!! Очнись!!!
Бесполезно!
Судя по всему, мужчине досталось по голове кирпичом или чем-то вроде осколка стены. Вполне может быть, разлет был громадный. Петька кое-как обхватывает неподъемное тело за плечи и пытается оттащить его в сторону.
Бросить?
Спасаться самому?
Ему и в голову не приходит подобная мысль! Этот человек его собой закрыл, а он уйдет?
Да в царевичевой школе ему никто и руки не подаст…
— Петька, цел?!
Мальчишку подхватывают, как куклу, перекидывают через плечо…
Солдаты, которые ушли чуть раньше — им и досталось меньше, они были дальше. И сейчас вернулись за ними.
Двое подхватывают Петьку, двое — Василия — и все мчатся прочь, потому что сейчас начнется приступ — и оказаться на пути у атакующего войска никому не рекомендуется. Сметут.
Ночь озаряется светом, но защитникам крепости это уже не поможет.
Они ошеломлены, растеряны, они не ждали ничего подобного — а к бреши несутся русские, и остановить их уже нельзя, как нельзя остановить извержение вулкана.
Бой оказывается кровавым и коротким, скорее даже резней. Янычары почти все в казармах, те, что были на стене, — оглушены и растеряны, пушкари кто в шоке, кто контужен, да их и мало, никто ж не ждал нападения именно сегодня…
Так не воюют!
Впрочем, вот это Григория Ромодановского меньше всего заботило. А вот захват Азова за один день!
Да это же…
Такого еще не было! Никогда такого не было в истории!
А где Ордин-Нащокин?
Но мужчины нет рядом. Он оставил командование Ромодановскому и бежит куда-то в темноту… встречать?!
Ну да.
Это — взрывники… Саперы. Как говорил мальчишка, троянские кони.
Целы?
Мальчишку несут на руках, одного из мужчин тоже…
— Все живы?
— Дядька Воин, все хорошо! Только дядьку Василия камнем ушибло!
Детский голос вспарывает шум разгорающегося боя, словно ножом, и Ромодановский понимает, что с этими все обошлось. Вот и ладно.
А сейчас у него есть дело поважнее.
До утра Азов должен быть взят.
* * *
Воин Афанасьевич шел по улицам Азова вместе со своими людьми. Точно так же рубился в строю, точно так же стрелял, пачкал сапоги в крови — под ногами валялось… всякое.
Это — война.
Вот из какого-то дома вылетела полуголая девица. Мужчина перехватил ее и толкнул обратно.
— В дом, сука!
Церемониться не стоило — девица явно была татарской или турецкой крови. Черноволосая, черноглазая… Вылетевший вслед за ней мужчина получил саблей поперек шеи — и упал, заливая азовскую пыль горячей кровью.
Ничего.
Тридцать лет назад тут падали казаки, и христианская кровь навсегда впиталась в камни крепости. Сегодня просто все вернулось на круги своя.
