Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

– На позицию, господа, – приказал оберст‑лейтенант и увел группу в сторону от полустанка.

– Вот и мишени. Дистанция около трехсот метров. Ветер боковой, устойчивый. Коменданта я предупредил, что будет немного громко. – Он повернулся к группе. – Ростовцев. Вы первый.

Но Ростовцев стоял неподвижно.

– Мишени… вы имеете в виду те, что у повозки, господин оберст‑лейтенант?

– Да.

– Но… это женщины.

– Это население враждебной территории, оказывающее содействие бандам вредителей и диверсантов, – ровно сказал Рейнгардт. – Здесь партизанский район, ефрейтор, вы видели платформы. А главное: это ваша первая живая цель как снайпера. Лучше вам встретить её здесь, в спокойной обстановке, чем в Сталинграде, где на раздумья отпущена в лучше случае секунда. Выполняйте.

Секунду учитель и ученик смотрели друг другу в глаза. Хаас за спиной Рейнгардта сделался будто каменным. Кесслер смотрел на Казака с холодным интересом естествоиспытателя.

– Слушаюсь, – сказал Ростовцев и опустился на колено, вскидывая карабин.

– Отставить, – тут же сказал Рейнгардт. – Это что такое? С колена, посреди чистого поля? Вы всё забыли, Ростовцев? Снайпер стреляет из укрытия. Всегда.

– Мы же сейчас как в тире, господин оберст‑лейтенант… Они не…

– Тренировка должна быть приближена к боевой. Всегда и во всём. Оборудуйте позицию. Потом – запасную. Потом доложите о готовности. Время пошло.

Ростовцев огляделся. Шагах в двадцати из бурьяна торчал старый пень толщиной в обхват. Казак лёг за пень, по‑хозяйски обломал вокруг сухие будылья и воткнул перед стволом пучок травы. Вот и лёжка. Запасную наметил у промоины левее. Работал быстро и ладно, без единого лишнего движения: сказывалась отцовская школа, помноженная на дёберицкую.

– К стрельбе готов.

Рейнгардт поднял бинокль. Хаас поднял свой.

В перекрестии четырёхкратника ток придвинулся вплотную, до платков и согнутых спин, казалось, совсем близко. Вот ближняя баба разогнулась, поправила платок: немолодая, широкая в кости. Дмитрий даже разглядел ее лицо, оно было красное от ветра. Такие лица Ростовцев помнил смутно, из шестилетнего своего далека: так глядели бабы на новочеркасском базаре, куда отец брал его перед самым концом всего.

«Прицел не пристрелян, – сказал он себе. – Прицел. Не пристрелян».

И повёл ствол чуть правее и выше, чем согнутые спины, туда, где на подводе тускло блестел бидон.

Выстрел хлестнул по степи.

Бидон подпрыгнул, загремел, брызнул чем‑то и покатился с подводы. Бабы у тока разом присели, а потом кинулись врассыпную, к хатам, теряя мешки, и через полминуты у тока не осталось ни души. Только опрокинутый бидон всё еще катился.

Одна из женщин в ужасе на бегу обернулась, быстро, по птичьи, лишь на миг. Ростовцев успел поймать этот взгляд через прицел. И ему почему‑то сделалось не по себе.

– Промах, – ровно сказал Хаас, не отрываясь от бинокля.

Рейнгардт опустил свой бинокль медленно. Лицо у него было спокойное, и от этого спокойствия стоявший рядом Мозер попятился.

– Промах, – повторил оберст‑лейтенант тихо. – С шестисот метров. Лучший ученик берлинской секции.

– Виноват, господин оберст‑лейтенант. – Ростовцев поднялся, вытянулся. – Прицел новый, ни разу не стреляный. Барабанчики поправок я выставил на триста, только без пристрелки не узнать. Прошу простить.

Это было похоже на правду. Рейнгардт смотрел на него долго, секунд десять, и что за этими рыбьими глазами оберст‑лейтенанта скрывалось, не взялся бы сказать никто.

– Разумеется, – проговорил он, наконец. – Прицел. Что ж, живых мишеней у нас больше нет, благодаря ефрейтору Ростовцеву и его прицелу. Перейдём к консервным банкам. Я приказывал банки из‑под рациона не выбрасывать. Где они?

Молчание. Мозер посмотрел на Кесслера. Кесслер смотрел сквозь Мозера. Банки, все до одной, после обеда улетели в окна вагона.

– Ясно, – сказал Рейнгардт. – Приказ забыт. Хорошо. Раз так, мишени найдём среди инвентаря. Мозер, вашу кружку.

Мозер, не понимая, отцепил от ранца мятую алюминиевую кружку.

– Благодарю. – Рейнгардт взвесил её на ладони. – Порядок такой. Каждый по очереди становится вон у того столбика, кружку на голову. Остальные по очереди снимают её выстрелом. Дистанция восемьдесят метров. Начнём с простого.

Стало очень тихо. Только ветер шуршал бурьяном.

Хаас поднял голову и посмотрел на Рейнгардта прямо, но прошла целая секунда, и он не сказал ничего.

– Господин оберст‑лейтенант… – Мозер облизнул губы. – Это же… А если рука дрогнет?

– У снайпера не дрожит рука, – сказал Рейнгардт. – А если дрожит, пусть это выяснится здесь, у столбика. В Сталинграде вы будете работать парами. Ваша жизнь будет зависеть от выстрела напарника, каждый день и каждый час. Кто не доверяет чужому выстрелу, тот не доверит напарнику спину. Ростовцев! Вы стреляли первым, вам первым и стоять. К столбику.

Курсанты замерли. Ростовцев молча передал карабин Хаасу, дошёл до столбика, повернулся лицом к группе и встал прямо, руки по швам. Рейнгардт сам выровнял кружку на его голове, аккуратно, донцем вниз, будто на стол выставил.

– Кесслер. Ваш выстрел.

Кесслер лёг, устроился, заглянул в окуляр: прицел его был пристрелян ещё в Дёберице, вылизан до последней риски. Восемьдесят метров для него были всё равно что восемь.

В перекрестии стояла кружка. А под кружкой лоб. Высокий лоб русского, который смотрел поверх прицела ровно, не мигая, и от этого спокойствия у Кесслера внутри поднялось что‑то тёмное и сладкое. Перекрестие само, волосок за волоском, поползло вниз. С кружки на лоб. Одно движение пальца… и… несчастный случай на занятиях, прицел, ветер… И русского не станет. Никакого Казака, никакого чужака с его твёрдым «р» и его загадочной родиной…

– Кесслер, – раздался над ним негромкий голос.

Рейнгардт стоял рядом. Смотрел он в бинокль на кружку, а говорил вниз:

– Напоминаю на всякий случай. Убьёте камрада, пойдёте под трибунал. А поскольку стрелять приказал вам я, под трибунал пойду и я. Мне от этого будет очень досадно. Но знаете, что я вам скажу? Лучше трибунал, чем небоеспособная группа в Сталинграде. Так что подумайте хорошенько, обер‑ефрейтор… – он сделал паузу, – куда вы целитесь. И цельтесь лучше.

Тёмное и сладкое схлынуло, как отрезало. Кесслер перевёл дух и вернул перекрестие на кружку. Выдох. Дожим.

Выстрел.

Кружку смело с головы, и она, дребезжа, ускакала в бурьян. Ростовцев стоял. Только теперь, когда всё кончилось, у него мелко и предательски задрожали колени, и он до хруста сжал кулаки и стиснул зубы, чтобы дрожь не пошла выше.

– Попадание, – бесстрастно доложил Хаас.

– Хорошо. – Рейнгардт опустил бинокль. – Кесслер, благодарю за службу. А теперь к столбику. Ваша очередь стоять. Стрелять будет Ростовцев.

Кесслер, уже поднявшийся с земли, замер.

– Господин оберст‑лейтенант. У него не пристрелян прицел.

– Вот заодно и пристреляет, – сказал Рейнгардт.

И по лицу его невозможно было понять, всерьёз ли он это – или лишь проверяет.

Кесслер сглотнул, вытер выступивший со лба пот, дошёл до столбика и встал. Хаас поднял из бурьяна кружку со свежими пробоинами и поставил её Кесслеру на голову. Пробитая кружка теперь сидела чуть косо. Проходя мимо пня, фельдфебель обронил вполголоса, для одного:

– Дыши ровнее, Дмитрий. Твоя очередь целиться.

Ростовцев лёг за пень. Земля под локтями была холодная, ещё донбасская, а где‑то на востоке, там, за терриконами и жёлтой травой, уже лежал отцовский Дон. Он приник к окуляру, и непристрелянная трубка прицела послушно поймала восемьдесят метров степи: столбик, кружку с рваным боком и под ней серое лицо обер‑ефрейтора Кесслера, который почему‑то его ненавидел.

И только теперь Ростовцев всё понял. Во рту набралась слюна, но он не позволил себе сглотнуть. И ведь как плотно его обложили…

Попади он сейчас в кружку первым же выстрелом, и господин оберст‑лейтенант будет знать всё про бидон: непристрелянная винтовка первой пулей в цель не бьёт. Промахнись он вниз – так под кружкой лоб. Промахнись в сторону – Рейнгардт ровным голосом скомандует повторить. И вторая пуля расскажет больше первой. Выхода из этой задачки не было никакого.