Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим

Балтиморское отделение ФБР занимало несколько этажей в федеральном здании на Хопкинс-плейс, серая бетонная коробка начала шестидесятых, безликая и функциональная. Я припарковал «Форд» на служебной стоянке, забрал из бардачка удостоверение и папку с делом. Дэйв сунул портфель под мышку, оправил галстук и пошел рядом.

На третьем этаже нас встретил дежурный агент Донован, тот самый, с хриплым голосом из вчерашнего телефонного разговора. Вживую он оказался крупным ирландцем лет сорока пяти, рыжеватые волосы, лицо в веснушках, рукопожатие как тиски.

— Курьер доставил паспорт в семь ноль пять, — сказал Донован, протягивая мне коричневый конверт для вещественных доказательств, опечатанный красной лентой с подписями. — Цепочка хранения не нарушена. Задержанный сидит внизу, в камере предварительного содержания. Адвоката не просил.

— Адвоката не просил? — переспросил я.

— Нет. Молчит. Вообще не разговаривает. С момента задержания не произнес ни слова, кроме имени, Томас Уилки. Не отвечает ни на вопросы полиции, ни на наши. Просто сидит и смотрит в стену.

Я принял конверт. Тяжелый для одного паспорта, видимо, внутри помимо документа лежали еще опись и протокол изъятия.

— Где я могу его осмотреть? Мне нужен стол с хорошим светом и лупа, если есть.

Донован кивнул:

— У нас кабинет экспертизы на четвертом. Там есть все, лампы, лупы, ультрафиолет. Правда, эксперт-документалист в отъезде до среды, но оборудование на месте.

— Отлично. Я начну с документа. Дэйв, ты к задержанному. Установи контакт, представься, узнай, чего он хочет. Не дави. Просто поговори.

Дэйв кивнул и ушел с Донованом вниз.

Я поднялся на четвертый этаж. Кабинет экспертизы оказался маленькой комнатой без окон, по сути, увеличенный чулан с длинным столом, двумя лампами на штативах и стеллажом с инструментами.

На полке бинокулярная лупа «Бауш энд Ломб» на подвижном кронштейне, ультрафиолетовая лампа с двумя режимами, коротковолновым и длинноволновым, набор линеек и угольников, пинцеты, ножницы, запечатанная пачка фильтровальной бумаги. Небогато, но для первичного осмотра достаточно.

Я надел тонкие хлопковые перчатки из упаковки в ящике стола, белые, тонкие, без пудры, и вскрыл конверт. Вынул паспорт.

Подержал на ладони, ощущая привычную тяжесть маленькой книжки. Зеленая обложка, потертая по краям, с золотым тиснением: орел, слово «Паспорт», «Соединенные Штаты Америки».

Корешок чуть смят, углы округлились от ношения, паспорт явно много использовали, и не один раз. Пограничные штампы подтверждали это: Хитроу, ноябрь тысяча девятьсот семьдесят первого. Амстердам, март тысяча девятьсот семьдесят второго. Франкфурт, июнь того же года. Человек, пользовавшийся этим документом, пересекал Атлантику несколько раз.

Я раскрыл страницу данных. Фотография та же, что на фотокопии, но здесь, на оригинале, лицо проступало четче.

Мужчина лет тридцати — тридцати пяти, правильные черты, короткие темные волосы, прямой взгляд в камеру. Ничего запоминающегося.

Из тех лиц, что растворяются в толпе через секунду после того, как отвернешься. Идеальная внешность для человека, живущего под чужим именем.

Включил настольную лампу, направил луч под острым углом к странице. Косое освещение, первый шаг при осмотре документа, как учил Чен. Под углом проступают неровности бумаги, следы стирания, вмятины от нажима пера, любые аномалии поверхности, невидимые при прямом свете.

Фотография. Я навел лупу на край снимка, нашел линию, где фотобумага встречала страницу паспорта. В стандартном паспорте фотографию наклеивают на страницу данных и фиксируют сухим штампом, рельефным оттиском, переходящим с фотографии на бумагу страницы.

Штамп невозможно перенести, если фотографию снять, рельеф на странице не совпадет с рельефом новой фотографии. Здесь штамп выглядел нормально, рельефные линии переходили с фотографии на бумагу ровно, без разрыва.

Но есть кое-что.

Я придвинулся ближе. Вдоль правого края фотографии, в миллиметре от линии штампа, шла тончайшая полоска, не трещина, не складка, а едва заметное утолщение бумаги. Как если бы слой клея нанесли дважды.

Или как если бы фотографию аккуратно отклеили, а затем приклеили заново. Утолщение видно только при косом свете и только под лупой, невооруженным глазом незаметно.

Я переключил настольную лампу и подсоединил ультрафиолет. Длинноволновый, 365 нанометров.

Погасил свет лампы на потолке. Комната погрузилась в синевато-фиолетовую темноту, и страница паспорта ожила, водяные знаки засветились мягким голубоватым свечением, типографская краска дала ровный тон.

А вокруг фотографии возник узкий прямоугольник, повторяющий контур снимка, он засветился чуть ярче, чем остальная страница. Другой клей. Не заводской. Фотографию переклеивали.

Я записал все увиденное в блокнот. Потом перешел к подписи клерка паспортного бюро.

Навел лупу на нижний правый угол страницы данных. Вот она, подпись, о которой говорил Чен по фотокопии. Теперь, на оригинале, под восьмикратным увеличением, картина прояснилась окончательно.

Линия подписи шла ровно, без единого колебания. Тремор отсутствовал, Чен угадал это еще по фотокопии. Но здесь, на оригинале, видно еще кое-что, в точках смены направления, там, где перо переходило от вертикального штриха к горизонтальному, чернила слегка скапливались, образуя микроскопические утолщения.

Точки остановки. Рука замирала на долю секунды, сверяясь с образцом, прежде чем начать следующий элемент буквы. Живая подпись таких остановок не дает, перо движется непрерывно, на автоматизме, каждая буква вытекает из предыдущей.

Здесь понятно, что рисовали. Тщательно, умело, но рисовали.

Это многое меняло. Переклеенная фотография и скопированная подпись клерка означали, что паспорт сделан на подлинном бланке.

Это не подделка, не фальшивка, напечатанная на левом станке. Настоящая паспортная книжка, выданная Государственным департаментом, с настоящей бумагой, настоящими водяными знаками, настоящими печатями.

Кто-то получил чистый паспорт законным путем, через заявление на основании свидетельства о рождении мертвого ребенка, а затем заменил фотографию и подделал подпись клерка, чтобы скрыть следы переоформления. Работа мастера. Не любителя, играющего с клеем и бритвой. Профессионала, знающего, как устроена паспортная система изнутри.

Я закончил осмотр, убрал паспорт обратно в конверт, снял перчатки и спустился на первый этаж. Дэйв ждал у двери допросной, стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. Хорошо, что без кофе и пончика в руках.

— Ну? — спросил я.

— Молчит, — сказал Дэйв. — Как стена. Я просидел с ним двадцать минут. Представился, предложил кофе, сигарету. Ноль реакции. Сидит на стуле, руки на коленях, смотрит прямо перед собой. Не нервничает, не ерзает. Просто ждет.

— Чего ждет?

— Хороший вопрос. — Дэйв помолчал. — Он не похож на мелкого жулика, Итан. Мелкий жулик паникует. Просит адвоката, хочет позвонить, начинает торговаться на второй минуте. Этот же спокоен. Слишком спокоен. Как человек, для которого задержание не первый и не худший вариант развития событий.

— Военный? Ветеран?

— Вполне может быть. Осанка прямая. Руки на коленях держит ровно, как на параде. Лицо без выражения, но глаза следят за всем в комнате. Профессионал.

Я посмотрел через стекло в двери допросной. Окошко размером восемь на десять дюймов, армированное проволокой.

За ним маленькая комната, металлический стол, привинченный к полу, два стула, голая лампочка над головой. На стуле сидел человек, знакомый по фотографии из паспорта.

Коротко стриженный, худощавый, в штатском, серые брюки, белая рубашка без галстука, рукава застегнуты на запястьях. Руки на коленях, спина прямая.

Лицо то самое ничем не примечательное лицо с фотографии, только чуть уставшее. Глаза смотрели в точку на стене. Не в потолок, не в пол, не на дверь. В конкретную точку на уровне глаз, как человек, привыкший контролировать себя в замкнутом пространстве.