Украина (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Разъяснили — если с винтовочными патронами еще так-сяк было, то вот снаряды для трехдюймовок приходилось выцарапывать чуть ли не с кровью. «Вацетис, Троцкий, где, сука, боеприпасы⁈» — полупартизанские отряды моряков и анархистов не горели желанием переформировываться в регулярные части Красной армии, ее командование, в свою очередь, не спешило эти отряды ставить на снабжение. И все бы ничего, но при этом красные командармы исправно посылали анархистов в бой, зачастую на самые тяжелые участки.

Забавно, что в этом противостоянии на стороне анархистов оказался Сталин — просто потому, что у него нарос конфликт с Троцким из-за военспецов и методов создания новой армии. Кобу поддерживало немало «царицынцев», как местных, вроде Минина, так и эвакуировавшихся с Украины вместе с Артемом — Ворошилов, Бубнов, Каменский, Пятаков…

Только за Троцким стоял вполне здоровый и дееспособный Ленин, в которого тут не стреляла Каплан и который один перевешивал всю эту свору. А также фактический начальник некоего образования на месте Генерального штаба генерал-майор Бонч-Бруевич, родной брат управделами Совнаркома (по сути, личного секретаря Ленина). И эту позицию не поколебали даже переходы на сторону антибольшевицких сил не то что комполков, а командармов из военспецов Махина, Богословского и других.

Так что когда Царицын отстояли, морячки решили сваливать, пока не поздно, в родные приазовские пенаты. И судя по тому, как резво взялась Красная армия за казаков не только красновских, но и вполне советских (а с Дона к нам валил все усиливающийся поток), очень вовремя. Методы приведения к общему знаменателю у всех этих троцких и мининых известны: в лучшем случае расстрел каждого десятого, а в худшем — поголовный.

Снарядную экспедицию образовали прямо тут, на вокзале, благо далеко ходить не нужно. Собственно бронепоезд, к нему три эшелона с пехотой и три эшелона под погрузку. Сила такая, что возможность проезда через Кривой Рог на Херсон ни у кого сомнений не вызвала. В Херсоне вроде бы власть Советов, во всяком случае, гайдамаки там едва-едва шевелились, так что можно установить контроль над городом. Днепр там вообще не замерзает, порешили мобилизовать подходящие плавсредства и артели грузчиков, да вывезти все одним махом. Если лед не встанет — то в Александровск, если встанет — то вышлем еще бронепоезд, конвоировать поезда со снарядами и прочим хозяйством.

Устаканив детали, оба моремана умчались раздавать указания, готовиться к походу и разгонять вечернюю дрему вокзала начальственным рыком и флотскими загибами в бабушку, в бога и в три господа душу мать.

Почти все морячки из команды, хоть и поддатые наравне с командирами, бодро кинулись выполнять — снаряды же! Только Попов не кинулся, поскольку на вокзале его не нашлось, и таганрогцы незнамо где шарахались.

Выяснилось это не сразу, а только когда они, одновременно довольные и злые, материализовались из ночной тьмы.

— Где вас черти носили? — рыкнул Полонский.

— Немцев кончали.

— Каких еще немцев? — не въехал Полонский.

— За Таганрог. Своей рукой в расход списал! — Попов вытащил из деревянной кобуры и продемонстрировал маузер, а таганрогская часть команды подтвердила угрюмым гулом.

Твою мать. Мы-то собирались устроить нечто вроде показательного процесса, чтобы всем стало ясно — за расстрелы пленных будем мстить беспощадно. А Попов, зараза, своим своеволием все с ног на голову поставил, теперь, получается, мы пленных расстреляли. Ну я ему и высказал все, в духе недавних матросских загибов.

— У нас, товарищ Попов, суд есть.

— Да какой суд? — поддержал Дмитрия Щусь. — Це офицеры и унтера второго батальона 71-го полка, с ними все ясно! Воны приказали наших расстреляти и расстрелом командовали! Будь-який суд бы их приговорил!

— Что немцев приговорили бы, Федос, это несомненно. Но дисциплина стоит на том, чтобы самовольных действий не допускать, эдак кто хочешь начнет стрелять кого угодно!

— Кадеты, нимцы та буржуи наши вороги! Стрелять их безо всякого суда!

— Нельзя, Федос. Надо, чтобы люди не самоуправство, а справедливость видели, тогда они за нами до конца пойдут. Я все понимаю, ожесточились вы сердцем, да кто бы не ожесточился? Только если у тебя дом сгорел, не надо другие поджигать. Не надо зло в мире множить, его и без нас не расхлебать. Наша правда должна быть выше мести!

Щусь имел что сказать, но сдержался, Попов выдохся, а Полонский отмалчивался.

— Что молчишь, Евген?

— Разбаловался он в своей ЧеКе, — буркнул Полонский, кивнув на Попова, решившего убрать маузер в кобуру.

— Хватит меня ЧеКой попрекать! — взвился Попов, заталкивая трясущимися руками пистолет в коробку, промахиваясь и сатанея еще больше. — Я оттуда сам ушел! Пусть Спиридонова и Прошьян с большевиками хоть целуются, а я не буду!

Попов, наконец, справился с деревяшкой, защелкнул крышку коробки и принялся шарить по столу в поисках выпить, но я вовремя убрал бутылку:

— Хватит.

Он еще пошипел немного, выпуская пар, а потом выдал такие расклады, что даже я обомлел. Так-то я знал, что у коммунистов с поддержкой на селе все не слава богу, но чтобы такие цифры… За лето в двадцати из тридцати губерний, оставшихся под большевиками — семьдесят восстаний и полторы сотни выступлений. К осени восстания охватили половину всех уездов.

— Под Клином, в моих родных местах, чрезвычайка так всех запугала, что бабы боялись горшок со щами на стол поставить, а то комбедовцы увидят и донесут.

— Так отменили комбеды…

В глазах Попова сверкнул черный огонь:

— Отменили, как же. В газетах пропечатали, а на местах все по-прежнему.

Н-да, весело у большевиков. Хорошо до красного террора дело не дошло, но такими темпами наверняка дойдет, и никакие мои разговоры с Лениным и Дзержинским это не отменят.

Разошлись мы друг другом недовольные.

Чем хорош большой город — так это наличием больших помещений, куда может влезть много народу. А на съезд Советов Приазовской республики приехало больше пятисот человек, так что Зимний театр мы забили под завязку. Командиры отрядов, делегаты крестьянских и рабочих Советов, подотделов, штабов и повстанцев — да, если подходить чисто с правовой точки зрения, любой юрист такое представительство опротестует. Это же не прилизанная-причесанная «демократия» с точным соблюдением квот и процедур выборов, это народная стихия. Обеспечить правильные выборы делегатов в точном соответствии с регламентом невозможно, все шевелится и меняется ежедневно, те же харьковские уезды впервые в таком участвуют, практики еще нет. Но в целом, здесь собрались именно те люди, за которыми идет подавляющее большинство населения. Народные вожаки, партизанские командиры, лихие батьки, уважаемые селяне — все прошли через мандатную комиссию, которой лихо управляла товарищ Махно.

Съезд начался со вступительной речи, в которой я обозначил цели и огласил первый наказ делегатам от Гуляй-Поля. Избрали президиум, и началась неизбежная тягомотина — приветствия. От повстанцев, от волостей, от левых эсеров, от коммунистов, от моряков. Я эту говорильню с удовольствием похерил бы, но — традиция.

Ну хоть выступали коротко и все как один призывали к единству. Дальше рутина, утверждение повестки с вопросами о земле, о программе, о текущем моменте, доклады с мест, об отношении к Советской России и к Директории.

Начали докладами с мест — где чего не хватает, как самоорганизоваться и наладить взаимопомощь.

«Съезд Советов, обсудив вопрос по докладу с мест и ознакомившись всесторонне с тяжелым положением пострадавших за дело социальной революции… » и дальше преамбула на две страницы, а потом в двух фразах решение по сути: «организовать при Советах фонды взаимопомощи, утвердить порядок их работы». Но у людей, когда они слушали «за великое дело освобождения трудовых народов всего мира», горели глаза, а я, наверное, слишком циничен для этого времени.

Но я-то еще что, вот кто циничен, так это большевики. Или это такая простота, что хуже воровства? Ночью меня подняли экстренной телеграммой: из России к нам едет правительственный поезд, просьба встретить как родных, подписано товарищем Артемом.