Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор

— Что приказал?

Антип сглотнул:

— «Пойдешь с ней тенью. Сможешь — верни. Не сможешь — хоть не дай сдохнуть». Выправил подорожные, мол, от дома Якунчиковых человек к сыну приставлен. При обозе, да при деле.

Вот почему всё сработало. Молодой, неразговорчивый, с Антипом за спиной. Никто не лез к нему в душу, да и под рубаху тоже не лезли.

Кроме меня. Я обязан был заметить.

— Голос, Антип. Куда она дела голос?

Мужик потупился:

— Береглась. Молчала больше. Горло платком кутала, кашляла. Если кто допытывался — я влезал. Или врали, что в дороге застудилась. В поле всем плевать на голос, лишь бы руки работу делали.

— А мелочи? Привычки?

— Так она с братом росла. Всё помнила: кто где служил, как барин охотился, каких кровей кони. Спрашивали про дом — отвечала без запинки.

Я снова посмотрел на нее.

Она обвела меня вокруг пальца потому, что я сам позволил себя обмануть. Наложил ее ложь на реальные факты: дом, брат, Якунчиков, грязь, война, спешка. Увидел присланного человека — и сам достроил остальное. Старый дурак. Ювелир, мать его. Поддельную огранку за версту вижу, песчинку в эмали выцеплю, а живую бабу у себя под носом проглядел.

— Боялась, что узнаю?

— До дрожи, — кивнул Антип. — Говорила: «Мастер любую фальшь заметит». Потому при мне и терлась. А если вы рядом — сразу за работу хваталась. Только бы в глаза не смотреть.

— И ты потворствовал.

— Да, — в голосе Антипа одна усталость. — Думал, вы ее в обоз вернете под замком. Она тоже так думала.

Я хотел добавить пару ласковых, но к нам снова двинулся врач. Пришлось заткнуться. Мясник проверил бинты на ее виске, мазнул пальцами по шее.

Едва врач отошел, Антип докончил:

— Она не за славой поперлась. И не сдуру. Она вас прикрывать пошла.

— Меня?

— Вас. Сказала барину: мастер там всех беречь будет, а себя угробит. Нужен свой человек рядом.

Я запрокинул голову, закопченный потолок поплыл перед глазами. Свой человек рядом. Вот уж забота: девчонка из московского особняка, с перетянутыми… кхм, да еще и под французской картечью у гати.

— Она хоть понимала, во что ввязывается?

Антипка вздохнул.

Таня шевельнулась.

Сперва дрогнули пальцы, затем она судорожно втянула воздух, скривилась от боли и медленно разлепила глаза. Взгляд мутный, расфокусированный, но она не стала шарить им по потолку или искать врача. Она мгновенно нашла меня. Потом Антипа. Затем снова меня.

Антип дернулся:

— Лукьян… — выдохнул он и осекся.

Она попыталась приподняться. Доктор тут же обернулся на шорох, подошел, рявкнул лежать смирно и отошел.

Таня его даже не заметила. Она неотрывно смотрела на меня.

Губы дрогнули. Голос прозвучал хрипло, сорванно — тот самый голос, который я столько времени принимал за чужой:

— Аврора… ушла?

Глава 7

Интерлюдия

Понимая, что по этой дороге отряду не выйти, граф Толстой свистом подозвал гонца. Молодой солдат вынырнул из-за телег, в грязном кафтане поверх мундира, с глубоким порезом у брови и ремнем через плечо — граф приметил его еще у зарядных ящиков. Малый бегал проворно, да и в лесу ориентировался уверенно.

Вокруг сбивалась в нескладную кучу остальная часть отряда. Раненых вели под руки, кто-то хромал, кто-то до белых костяшек вцепился в сумку с железным хламом. Пахомова держали двое, начальник стрелков стоял на силе воли. Внешне он выглядел неважно: потемневший от крови рукав и наспех перетянутое плечо. Он всё еще пытался высмотреть своих людей, порывался командовать и рвался туда, где гремели выстрелы.

Толстой задержал на нем взгляд, Пахомова следовало увести как можно скорее.

У гати мастеровые возились с телегой, «Американец» заставил себя отвернуться от этой «проблемы», уж слишком приметное место. Французы — народ ушлый, они пойдут по следу, где больше натоптано и набрызгано кровью.

Следовательно, французскому авангарду нужно было показать сразу несколько путей.

Граф повернулся к гонцу.

— К Саламандре.

В мыслях он называл его другом, с которым можно было до хрипоты спорить, ругаться из-за глупой мелочи и едко высмеивать армейские байки. Для графа Саламандра был Гришей, человеком ставшим для него своим.

Французы искали Саламандру, им был нужен ключ ко всему техническому хаосу у лесной дороги.

Гонец ждал.

— Передашь дословно. Решаю людей делить. Следы развожу в разные стороны.

Парень повторил, споткнулся на «делить», начал заново.

— Еще добавишь: постараюсь увести как можно больше французов, дабы меньше по следам его прошли.

— Слушаюсь, вашбродь.

Носильщики крепче перехватили Похомова под здоровое плечо. Заметив, как офицер отвел глаза, Толстой распорядился:

— Пахомова к воде.

Гонец еще стоял на месте. Граф знал, что французы будут искать Саламандру, русского, что захватил самого Наполеона. Именно поэтому он вынужден оттянуть часть преследователей на себя. С одной стороны — он поступает правильно, с другой — сил-то не так уж и много. Заслон точно не выдержит долгий бой.

Решение было верным. А ведь Григорий поступил с ним плохо. Федор Иванович не горел желанием хватать Бонапарта. Если с его маршалами он не против был посостязаться, то с императором Франции он не хотел связываться.

Но выбор за него сделал Григорий. Друг лишил его командования.

— Как идти, вашбродь? — спросил гонец.

Толстой указал к кустам, затем — к низине.

— Прямым ходом не лезь, у старой березы заляжешь. Если сверху французы — обходи водой.

Большим пальцем Толстой машинально счистил грязь с перчатки — привычка. Он подошел ближе к гонцу, чтобы остальные не услышали.

— Скажешь: вывожу Пахомова, жив.

Гонец повторил.

— Иди.

Гонец пригнулся, скользнул между кустами и исчез в мокрой траве.

Граф недолго смотрел ему вслед. Несколько шагов, затем он повернулся к людям. Взгляды тянулись к нему. Людям сейчас нужен был командир.

— Слушать сюда, — сказал Толстой. — Отходим малыми группами. Раненые идут первыми, к воде. Стрелки сзади. Общего сбора нет. Кто дойдет до третьего сухого двора — ждет до темноты. Если двор занят, уходит к ручью.

Он говорил скупо.

Пахомова повели первым. Когда последние раненые скрылись в тумане, он отправился следом.

Люди потянулись вглубь леса. Те, кто еще держался на ногах, подставляли плечо соседям. Хромающие старались шагать из последних сил сохраняя остатки достоинства. Толстой наблюдал за этим с холодным раздражением.

К воде Пахомова почти волокли.

Стрелков с пневматикой граф разбил по двое, назначив каждой паре точку выхода. Приказы отдавал вполголоса.

Тех, кто тащил грузы, он выделил в отдельную группу. Граф руководствовался простой арифметикой: если смешать раненых с носильщиками груза, французы накроют всех разом, а вот порознь шансов больше.

— Два пустых чехла бросьте на виду, остальное уносите в простых мешках.

Мастеровой с закопченным лицом поднял глаза:

— Саламандра потом голову снимет.

Толстой поправил перчатку.

— Пусть сначала доберется до твоей головы.

Разговор был окончен. Мастеровой принялся распределять детали: кому-то сунул завернутые шестерни, кому-то — пустой чехол для отвода глаз. Каждый в отряде знал свою работу.

Семерых стрелков он оставил при себе. Прозвище «Американец» приклеилось к Федору Ивановичу из-за его образа жизни — игрока, бретера и дикаря, способного на любую выходку. Где он теперь, это повеса? Граф нахмурился.

Злость на Григория снова дала о себе знать. Она была тяжелее той первой вспышки, когда Толстой отправил гонца к «Саламандре». Григорий опять заварил кашу, которую приходилось расхлебывать ему.

Граф оборвал эти мысли. Если машина еще на ходу, если Наполеон связан и его удастся протащить глубоко в тыл, то все было не зря.

Ниже по ложбине вспорхнули птицы. Из ольшаника вылетела целая стайка, заставив проводника застыть на месте.