Отец призадумался. Собственноручно налил себе коньяку, но мне предлагать не стал. И сам не стал пить, а повертел рюмку в руках, понюхал, и поставил ее обратно.
— Ты, Ваня, напрасно считаешь, что сам ты фигура неважная. Как раз все наоборот. Ты у нас сейчас более важная персона, нежели я. Я что? Товарищ министра, сто раз тебе говорил, что наш брат — исполнители, а не политические фигуры. Министр решение принимает согласно воле государя, а наше дело приказания выполнять. А ты фигура странная. Ты думаешь, кругом одни дураки? Не понимают, почему генерал Веригин орден святого Владимира первой степени получил? Дед твой в отставку семь лет, как вышел, к юбилею больше перстня с вензелем никто бы не дал, а тут святой Владимир! И отчего Чернавский — это я о себе, вдруг тайным советником стал, в графы прошел? А сам-то ты? За два года службы из коллежского секретаря в надворные советники выскочил, а орденов столько, что иному и за двадцать лет не получить. А самое главное, что ты на государя императора имеешь влияние.
От такого заявления я малость ошизел.
— Я имею влияние на государя?
Для отца, кажется, сомнений не было.
— Он же тебе и аудиенцию давал, и к твоим опусам, что ты в газетах печатаешь прислушивается. Уже за одно это тебя сожрут, и косточки выплюнут. Не потому, что ты кому-то мешаешь, а из зависти. Впрочем, не только из зависти. Ты знаешь, что после рассказа, где твой Крепкогорский расследует крушение поезда, государь император приказал проверку всем железным дорогам устроить? После этого в Министерстве путей сообщений все директора департаментов в отставку ушли, а уж сколько тех, кто помельче, так неизвестно. Еще государь приказал великому князю Константину Николаевичу составить смету экспедиции на Кольский полуостров, он ее готов оплатить. А это, опять-таки, нарушение чьих-то планов, расчетов. Кстати, к тебе еще не обращались? Государь велел проект экспедиции с Чернавским-младшим согласовать. Скорее всего, в ближайшее время на заседание пригласят.
— Константин Николаевич — который председатель Географического общества? — уточнил я. Пожав плечами, посетовал: — А я-то государю сказал, что сам денег поднакоплю, и экспедицию оплачу. Но если Его Величество сам деньги выделит, это лучше.
Отец только нервно дернул щекой, а потом опрокинул-таки несчастную рюмку. А я мысленно поблагодарил отца, и решил, что в самое ближайшее время вытащу из глубин памяти все, что я знаю и помню о Кольском полуострове. А самое главное, что нужно придумать достоверную байку о том, как заполучил эти знания.
— Ваня, ты мне все-таки расскажи — отчего ты свою шпагу государю отдал?
Про шпагу я обещал рассказать, но потом не то запамятовал, не то забыл. Или попросту не хотел рассказывать. Все-таки, детская забава.
— Н-ну… — протянул я. — Этой шпагой Великая княгиня Ксения нас в рыцари посвящала. А государь, как командор ордена, решил шпагу у себя оставить. Это теперь не просто шпага, а реликвия.
— Так… — растерялся отец. — Какие рыцари?
— Ох, как-то странно все получилось, — принялся объяснять я. — Помнишь, после концерта, государь меня увел, чтобы с я младшими Романовыми пообщался? Разговор о рыцарях зашел, а я возьми, да и ляпни — а давайте орден святой Ксении создадим? Я-то в шутку, а Ксения восприняла все всерьез. В общем, меня посвятили, наследника, всех его братьев, еще там какой-то мичман был — Александр Михайлович…
— Александр Михайлович — Великий князь, внук покойного императора Николая, — перебил меня отец.
— Ага, теперь буду знать, — кивнул я и продолжил: — А потом государь пришел, обиделся, поначалу, что мы без него рыцарские ордена создаем. Ну, тогда и его приняли. В простые рыцари неприлично, Ксения его сразу в командоры произвела. И шпагу мою, коли ею в рыцари посвящали, государь мне велел ему отдать. Оружие, между прочем, жалко, — вздохнул я. — Ее мне Василий Абрютин подарил, специально купцам заказ сделал.
— М-да, Иван, не знаю, что и сказать, — раздумчиво произнес отец. — Может, и ничего из этой затеи не выйдет, глупость какая, а может, во что-то стоящее выльется. А вот чем это тебе грозит — сказать трудно. Но завистников у тебя теперь точно прибавится. Ну-ко ты, простой следователь… Ладно, пусть ты теперь граф, в один орден с Великими князьями влез.
А ведь отец еще не все про меня знает. Например, о том, что у меня имеется секретный адрес, по которому отправляю антианглийские статьи и заметки. Недавно начал писать про русофобию самого популярного английского поэта в России — лорда Байрона. Туго приходится. Почему-то русских изданий найти не смог, имеются либо французские, либо английские.
— Так батюшка, завистником больше, завистником меньше, — нарочито беспечным тоном произнес я.
— Тогда и не удивляйся, что завистники к тебе через твою прислугу подходы ищут, — назидательно произнес отец, потом спросил: — За Машей сам слежку установишь или помочь?
Я прикинул, как оно лучше. Конечно, товарищ министра и глава полицейского департамента может больше, чем я, но есть одно но.
— Я бы тебя попросил, но ты уж слишком приметная личность, — сказал я. — Не думаю, что помощник министра сумеет незаметно приказ отдать.
— Ваня, так я не сам такой приказ отдавать стану, специальные люди есть. Другое дело, что я пока сам не знаю — кто на нас выход ищет? И как быстро министру о том доложат? У меня в министерстве доверенных людей раз-два и обчелся.
Министерство внутренних дел, как я понимаю, та еще клоака. Или я ошибаюсь? Спросил прямо в лоб:
— Опасаешься, что твой непосредственный начальник нами интересуется? Ищет, нет ли каких-нибудь рычагов воздействия?
— Все может быть, — не стал отец спорить. — Любой министр, который за свое кресло держится, опасается, что товарищ его подсидеть может. Другое дело, что я его подсиживать не намерен. Я свой шесток знаю, мне большего и не надо.
Отец не сказал, что теоретически, вполне бы мог. Сколько Дмитрию Андреевичу лет? Шестьдесят с хвостиком, а отцу скоро исполнится пятьдесят.Чернавский тут в изрядном выигрыше, хотя и Толстой еще не стар для министра. Но компромат на перспективного подчиненного, все равно, что банковский вклад под хороший процент.
— Ты за нашу Людмилу спокоен? — поинтересовался я. Уточнил: — Я о нашей горничной.
— Да понял я, что это горничная, — с досадой отозвался отец. — А что с ней не так?
— Не показалось странным, что она пришла наниматься, когда ты в Петербург переехал? И то, что так удачно совпало — бывшая преподавательница Смольного, а у тебя воспитанница, которую политесам учить надобно? Я до сих пор удивляюсь, что образованная дама, дворянка, в горничные пошла.
— Ну, Ваня, Людмила к нам пришла до того, как ты к нам Анечку привез, — рассудительно сказал отец. — Вряд ли она могла каким-то образом узнать, что у нас барышня появится. Не стоит накручивать лишнего. А справки мы с матушкой навели — да, пятнадцать лет в Смольном институте прослужила, с начальством поссорилась. У матушки-то твоей преподавательницы знакомые в Смольном имеются — там треть наставниц через гимназию мадам Бернс прошли. Узнали, что «толстовка» она по убеждениям. Ну, ты понял, что «толстовка» не от того, что моему министру служит, а графу Толстому поклоняется.
— Все равно, не понимаю. У горничной семь рублей, а гувернантка двадцать. Есть разница?
— Так у Людмилы надобности в деньгах нет, — усмехнулся отец. — Замуж не выходила, детей нет. Ей от отца наследство досталось — свой домик, там сейчас ее родная тетка живет. И денежки какие-то имеются.
Ишь, деньги имеются, а она в горничных трудится. Впрочем, каждый живет по-своему.
— А ты, значит, Людмилу все-таки проверял?
— Ваня, ты уж меня совсем-то за дурака не держи, — обиделся отец. — Время сейчас не то, чтобы прислугу с улицы брать, и справок не наводить. Даже с рекомендациями проверять надо. Дуняшу, которую твоя Леночка из Череповца привезла, проверять смысла нет. И Машу, которую ты сам порекомендовал. Еще попрошу Степана моего не брани. У него, помимо всего прочего, и другое дело имеется. Главное, что человек он верный.
