Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис

Сказав это, помещик тут же подобострастно продублировал свои слова на французском языке. Завоеватель — судя по золотым эполетам с бахромой, лейтенант, равный по чину нашему поручику — снисходительно и удовлетворенно кивнул, не отрываясь от чашечки кофе.

На долю секунды в голове мелькнула шальная мысль: а может, помещик таким мерзким образом просто спасает своих крестьян? Пошел на сделку с совестью, договорился с оккупантами, чтобы те забрали лишь часть, а не выгребли амбары под метелку, обрекая деревню на голодную смерть?

Но эта благостная мысль сдохла, так и не прижившись. Те крамольные речи, тот холопский прогиб и прямые призывы восхвалять Наполеона…

Для моего сознания человека из будущего это было равносильно призыву славить Гитлера. Да и в реалиях 1812 года Святейший Синод уже официально, во всех церквях объявил Бонапарта Антихристом. Корсиканский узурпатор, несущий на русскую землю смерть, пепелища, а вместе с ними болезни и голод — иного отношения к нему быть просто не могло. Никаких оправданий предателю-помещику нет.

— Возвращаемся назад, — нехотя процедил я сквозь зубы. Эмоции требовали крови, но холодный рассудок, к счастью, оказался сильнее.

Солдаты синхронно кивнули и с явным облегчением попятились. Обратно мы двигались куда сноровистее, почти не отставая от меня. Может, приноровились к местности, запомнив проплешины в высокой траве, где можно было передвигаться полусогнутыми, лишь слегка приминая зелень. А может, старый добрый инстинкт самосохранения придал нам скорости, подталкивая подальше от заряженных французских ружей. Как бы то ни было, до точки сбора мы добрались раза в два быстрее.

И тут нас ждал сюрприз.

Глава 6

Между Несвижем и Минском.

1 июля 1812 года.

— Это ещё кто такой? — хмуро и настороженно спросил я, разглядывая стоявшего рядом с нашими остальными егерями долговязого паренька лет семнадцати-восемнадцати в простых портах и льняной рубахе.

Ну, или молодого мужика, по местным меркам он уже вполне тянул на взрослого. Мог быть и женатым, даже отцом стать. Наверное, если правы те авторы книжек, что я прочитал об этом времени.

Усатый младший унтер, оставленный мной за старшего, пока я ползал на разведку к дому помещика, виновато переступил с ноги на ногу и отвел глаза. Не свойственно ему. Значит понимает, что его косяк.

— Да вот… как чертенок объявился тут. Стоял в кустах, прямо рядом с нами. Не углядели, — сконфуженно доложил усач. — Говорит, раз уж мы, солдатушки, к их имению подошли, так надобно хранцузов побить немедля. Что он, шельма, с нами за одно.

«Лесные призраки», мать вашу. Элита легкой пехоты! К ним незаметно подобрался деревенский пацан, пока они в носу ковыряли.

Было по всему видно, что усач прекрасно осознает всю глубину своего тактического провала. Но я всё же решил добить его морально, чтобы до него дошло: нас вскрыли местные. И это плохо. Остается считать не часы, может минуты, когда это будет доложено французам, например за то, что они одну корову оставят. Нехорошо думать так о людях? А мне приятно, когда я ошибаюсь, но лучше готовится к худшему.

— Понимаешь ли ты… — тихо, с расстановкой начал я.

Хотя, если судить объективно, винить его особо было не в чем. Местные, всю жизнь собирающие здесь грибы да ягоды, всегда ориентируются в своем лесу лучше любых пришлых солдат. Да и много ли изменилось бы, заметь мы его первыми? Рубить пацана тесаком? Так это можно было бы и сейчас сделать. Нельзя…

— Понимаешь ли ты, — продолжил я, сверля усача взглядом, — что взять этого орла с собой мы не можем. А если мы его отпустим, и он по дурости ляпнет кому не надо о нас? Дойдет слух до французов — и через час по наши души отправят полсотни конных шассеров или польских уланов. Изрубят нас в капусту, и фамилии не спросят…

Несколько я все же сгущал краски. Нас еще нужно порубить. Не такие мы и беззубые.

— Так что же делать? Не штыком же его колоть, в самделишно? — хмуро, но так, чтобы парень слышал, пробасил усач.

Деревенский паренек сперва с жадным любопытством, а потом с нарастающим, неподдельным испугом переводил взгляд с меня на младшего унтера. Его босые ноги напряглись, чуть согнулись в коленях — по всему было видно, что он находится на низком старте и готов в любую секунду рвануть в спасительную чащу, сверкая пятками. Хотя они у него были грубыми и цвета чернозема. Хотя и почвы тут песчаные.

— Господа солдаты… Ефим я… в рекруты забирали, да не забрали, враги пришли… — неожиданно твердым голосом начал парень, хотя кадык у него нервно дернулся.

— Где ты тут, дубина неотесанная, господ-то увидел? — криво усмехнулся усатый унтер, поправляя тяжелый тесак на перевязи.

Но обращение понравилось всем.

— Ну, говори, что хотел, — прервал я егеря.

А парень-то не промах. Явно назвал нас «господами», чтобы польстить суровым военным людям, от которых сейчас зависела его жизнь. Деревенская хитреца.

— Так я ж никому ничего не скажу, ей-богу! — затараторил он, крестясь. — Меня же с бабами да малыми в глубь леса спровадили. Как только прознали, что по тракту идут черти антихристовы в синих мундирах, мужики велели всех баб уводить. Скотину не вышло, а вот баб, да. Да уж больно наши бабы беспокоятся, воют, как там старики да мужики их в деревне-то будут? Не упокоят ли их супостаты? Вот и отрядили меня в разведку — посмотреть из кустов, не случилось ли чего лихого.

Он жалобно посмотрел на меня, затем тоскливо окинул глазами остальных егерей, словно ища у них поддержки. Но те лишь молча слушали, для экономии сил привалившись спинами к замшелым стволам деревьев и положив руки на дула своих штуцеров.

— Знамое дело, сбежал, — вдруг хмыкнул один из егерей. Оказалось, самый веселый парнишка в моей группе, юморист. — С бабами в лесу сидеть, когда они без мужиков от страха голосят — это ж хуже, чем с волками голыми руками биться! Уж лучше к хранцузам…

— А ну, отставить! — зло прошипел я на всех, не исключая и местного парня.

Смешок, сорвавшийся с губ егерей, показался мне слишком заливистым — в этой лесной тишине его вполне могли услышать даже у барской усадьбы. Я был предельно серьезен, и, наткнувшись на мой ледяной взгляд, солдаты быстро перестали зубоскалить, приняв строевой вид.

Кстати, поймал себя на сугубо профессиональной, реконструкторской мысли: удивительно, но зубы почти у всех этих мужиков были мало того, что на месте, так еще и в отличном состоянии. Белые, крепкие. Вот что значит отсутствие рафинированного сахара в рационе девятнадцатого века. Репу едят, да хлеб ржаной жуют. И не нужно и пасту зубную, заморскую, покупать.

— Некогда нам тут лясы точить. Нынче же идешь с нами, — отрезал я, принимая окончательное решение.

— А бабы-то как же? Ждут ведь, изведутся! — искренне спохватился парень.

И этим своим наивным вопросом мгновенно заработал с моей стороны еще несколько баллов в невидимую шкалу уважения. Ведь мог бы, дурак, только о собственной шкуре трястись, а он, ишь ты, какой ответственный! За доверенных ему женщин переживает.

— Решение, конечно, должен принять наш офицер. Но я бы тебя отпустил сразу, как только французы уйдут, или когда мы отойдем на безопасное расстояние, — я постарался сказать это спокойно и максимально дружелюбно, после чего по-братски, легонько хлопнул парня по плечу.

Говорил, чтобы не просто дать надежду, а чтобы парень не сбежал от нас, ожидая подвоха и неприятностей. Есть мысли, что он пригодится может.

— Места эти, я уверен, ты знаешь, как свои пять пальцев. Так что к своим не заблудишься, даже если только завтра поутру тебя отпустим. Шагом марш!

Назад мы уже не шли. Назад мы бежали рысцой. Во-первых, мы уже полностью прояснили диспозицию и убедились, что в этом квадрате леса или рядом с ним французских пикетов и секретов нет. Во-вторых, я отчаянно спешил.

Мне не терпелось доложить обо всем увиденном и попробовать как-то убедить нашего молодого корнета в том, что сейчас самое время действовать. Не избегать сложностей, ссылаясь на малочисленность отряда, а ударить! Только так, вырезая фуражиров и мародеров, мы хоть на один шаг, но приблизим победу. Ну и сами свои животы набьем. А то травой и сыроежками, может лесными ягодами сильно не насытишься.