Кремлевский гамбит (СИ) - Неровитов Владимир

— У тебя есть варианты? — Стрелец посмотрел в глаза другу.

— Ну, может, кого-то из моих ребят подготовим… — Кузнецов не договорил. Он и сам понял, что ляпнул не то.

— Игорь, твои парни на другое заточены и обучены. Без них мы едва ли обойдемся, но сначала стоит оценить общую картину, понять, что мы вообще сможем вытащить из этой ситуации. Где можем пройти совсем незаметно, — объяснял свой выбор советник. — Да и потом, он внушает западникам доверие. Улыбчивый, легкий на подъем, хорошо разбирается в поп-культуре, одевается соответствующим образом. Разве это не достоинства?

— Ты хочешь использовать его втемную? — уточнил резидент.

— Нет. Зачем? — поразмыслив, ответил Стрелец. — Он просто такой от природы. Его видение может стать для нас лакмусовой бумажкой.

— Ты серьезно? — не сдержался полковник. Подобная лирика никогда не была для него аргументом.

— Поверь мне, люди типа Зотова, действуя по убеждению, могут горы свернуть. А парень рвется в бой. И он не глуп. Далеко не глуп!

— Что ты задумал? Признавайся! — резидент наклонился к другу.

— Что я задумал? Да ничего особенного. Просто нам придется пройти по самому краешку.

Кузнецов пристально посмотрел на Стрельца, пытаясь разглядеть в глубине глаз советника то, чего не было написано ни в одной характеристике. Порой Игорю Прокопьевичу казалось, что Басов видит этот мир как-то иначе — шире, объемнее, словно уже заранее знает исход партии.

— По самому краешку, говоришь? — полковник неопределенно хмыкнул и, наконец, прикурил сигарету, которую все время крутил в руке во время разговора. — Ладно, Константин Иванович. Дружба с Нойером доказала, что твоя интуиция дорого стоит.

— Игорь Прокопьевич, это не интуиция, это — расчет и психология, логика и наблюдательность… Знание человеческой природы, если хочешь, — подвел итог советник.

— Зотов так Зотов. Давай попробуем. Но если парень наломает дров, его никто не прикроет: ни наши, ни ваши. Можешь ему так и передать.

— Вот и хорошо! Возьми там с него подписки по необходимости и обеспечь парня информацией.

В овальном кабинете Белого дома расположились двое. Обстановка была накалена до предела. Президент Никсон и советник по национальной безопасности Киссинджер разговаривали на повышенных тонах. На столе у первого лица лежала папка с расшифровкой прослушки, установленной в коттедже Брежнева в Кэмп-Дэвиде. Президент был в ярости.

— Мало того, что он меня чуть не убил… похитил… подверг немыслимому риску… Так ему еще «плевать на мою администрацию»! — возмущался американский лидер. — Мы его здесь кружим, как никого еще не кружили, принимаем на самом высоком уровне! Хотя кто он есть на самом деле? Зарвавшийся партийный царек⁈

— Дик, я бы не стал так горячиться. И тебе не советую. За ним страна, которая выиграла Вторую мировую войну. А это чего-то стоит… — рассудительно ответил Киссинджер.

— Поэтому ты крутишь с китайцами? Поэтому, Генри?

— Я смотрю в будущее, Дик!

— А я смотрю в настоящее. Что мы имеем в сухом остатке, а, Генри? Когда ты посчитал наши боеголовки и сравнил с тем, что есть у них, ты поперся в Кремль… Тайно, чтобы ни одна собака не знала, даже наш собственный посол в Москве…

— А что здесь не так? Логично было попробовать договориться. Или ты хотел, чтобы Брежнев договорился со всеми кроме нас, как он уже сделал это с Брандтом?

— Я бы хотел, Генри, чтобы земля не горела у меня под ногами. Вот чего я бы хотел!

Киссинджер неопределенно хмыкнул. Советник по национальной безопасности, несмотря на все усилия Белого дома, в глубине души уже считал Никсона сбитым бомбардировщиком. Он видел возможность избежать надвигавшегося импичмента, но грубый Ричард просто не заслуживал такого роскошного подарка. Хитрый Генри готовился занять пост госсекретаря и упрочить свои позиции при будущем главе государства.

Никсон чувствовал, что его интеллектуальный центр в лице советника в последнее время работает вполсилы — во всяком случае, на него, — но ничего не мог поделать. Он всегда знал: для Киссинджера нет ничего важнее и дороже власти, и любого, кто окажется между ней и Генри, последний разменяет не моргнув глазом. Но и менять его сейчас было опасно и особо не на кого. Желающих забраться на тонущий корабль не было.

— Скажи мне, Генри, неужели он настолько наивен, что не опасается прослушки? Ты разве забыл, как мы с тобой выбегали из моих апартаментов в Кремле, чтобы поговорить в американском автомобиле?

— Кто? — Киссинджер посмотрел на президента глазами ребенка.

— Брежнев!

— Нет.

— Что «нет»?

— Чтобы ты понимал: он еще менее наивен чем я! — произнес Киссинджер, самодовольно откинувшись на спинку президентского дивана.

— Что ты хочешь этим сказать? — взвился Никсон.

— Я хочу сказать, что каждое записанное нашими парнями слово было произнесено им намеренно.

— Намеренно?

— Да, Дик, — просто, без эмоций ответил Киссинджер. — Таким вежливым образом он передал тебе свое послание и свое видение ситуации.

— То есть он… — президент размышлял вслух. — То есть он решил мне сказать, что я не хозяин в собственной стране?

— Или лжец, — цинично добавил советник по национальной безопасности.

В Овальном кабинете повисла тишина. Никсон замер, уставившись на своего собеседника так, словно тот только что нарушил все возможные правила хорошего тона. Вены на висках президента вздулись, а пальцы, сжимавшие край тяжелого дубового стола, побелели. Киссинджер же продолжал сидеть с самым невозмутимым видом, слегка покачивая носком дорогого ботинка.

— Лжец… — хрипло, почти шепотом повторил президент. Его взгляд медленно опустился на злополучную папку из Кэмп-Дэвида. — То есть ты крутишь у него за спиной с китайцами, а я лжец⁈

— Выходит, что так. Не могу же я делать это за твоей спиной, — рассмеялся советник. — Генеральный секретарь показал зубы. Вот как выходит.

Никсон внимательно посмотрел на человека, которого считал своей правой рукой. В этот момент он, наверное, впервые за все время понял, что совершил ошибку, поставив на Киссинджера. Его исключительный ум и цинизм, несомненно, давали свой результат, но этот результат не имел отношения ни к кому, кроме самого Генри.

— Насколько я понимаю, — Никсон с трудом сдержался, чтобы не запустить чертовой папкой в своего собеседника, — Брежнев хочет получить от меня конкретный ответ.

— Он хочет получить от тебя торговые преференции.

— И что я ему скажу, никакой торговли не будет, Леонид! Как и кредитов, и технологий? Ничего не будет. Ты просто выступил статистом в наших внутриполитических играх? Попкой? Помог мне отвлечь внимание от скандала? Ты к этому клонишь, Генри? — голос президента сорвался на визг. — И он хлопнет дверью⁈

— Не совсем…

— А что совсем? Такими темпами, — Никсон решил быть откровенным, — ты, Генри, не успеешь забраться в кресло госсекретаря до того, как меня выкинут из Белого дома.

Киссинджер впервые проявил эмоцию. Он не ожидал, что Дик все-таки видит его насквозь, считал его не самым умным и наблюдательным человеком. Такая прямолинейность даже понравилась советнику, но он не любил обострять, во всяком случае, когда сам находился на линии огня.

— Не горячись! — попытался он успокоить главу Белого дома. — Брежневу не меньше нашего нужен этот договор.

— Да ты что? Зачем он ему? Основной пакет по ограничению мы подписали раньше. Он приехал за благодарностью… Понимаешь значение этого слова, Генри? Бла-го-дар-ность! Или ты думаешь, что в Москве дают бесплатно?

— Я думаю, Дик, что в нашей системе все работает не так, как у них, так что придется ему объяснить.

— Вот ты и объясни! — Никсон вышел из кабинета.

Глава 6

ГЛАВА 6

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КРИЗИС

Леонид Ильич ждал реакции американской стороны на претензии, высказанные им в разговоре с Громыко. Старый партийный лис — Киссинджер не ошибся — намеренно поднял тему торговых преференций, зная, что разговор записывается. В отличие от многих других политиков, Брежнев придавал огромное значение личным контактам. Там, где его харизма не срабатывала, он предпочитал делегировать задачу коллегам.