Грибник или партизан поневоле (СИ) - Берг Александр Анатольевич

— О чем спорим, товарищи командиры? — голос лейтенанта был спокойным, лишенным всякой угрозы, но от этого становилось только холоднее.

Степанов и Решетов переглянулись. Младший лейтенант первым решился подать голос:

— Товарищ лейтенант… Мы вот думаем, откуда вы такой… специфической науке обучены. Ребята шепчутся: может, вы из нелегалов? Или школа Коминтерна? Слишком уж почерк у вас не пехотный, не нашего розлива.

Ремезов остановился в паре шагов от них, глядя куда-то в кроны деревьев. Некоторое время стояла такая тишина, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Наконец он тихо произнёс:

— Многие знания — многие печали, товарищи. Если я скажу вам правду, вы будете спать ещё хуже, чем сейчас.

Он перевел взгляд на них, и в его глазах, на долю секунды, промелькнуло нечто такое, что заставило бывалого пограничника Степанова невольно сжать рукоять ножа.

— Вы думаете, немцы просто хотят захватить территорию? — Ремезов сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — У них есть план. «Ост». Это не про границы и не про смену власти. Это про нас с вами. Про то, чтобы стереть нас как народ. Они планируют оставить в живых лишь жалкие проценты населения, превратив их в бессловесных рабов, а всех остальных зачистить, оставив эти земли для «чистой крови».

Он снова посмотрел на тренирующихся бойцов.

— Они не воюют по правилам, потому что для них нас не существует. Мы для них — пустое место, которое нужно выжечь. И раз они решили играть в это, то я буду играть так, как они даже в самом страшном сне не могли себе представить. Моя «наука» — это единственный язык, который они понимают. И если для того, чтобы ваш дом стоял, а ваши семьи были живы, мне придётся стать тем, кого они будут бояться больше смерти — я им стану. А теперь… — Ремезов резко выпрямился, возвращаясь в привычный деловой тон, — заканчивайте перекуры. Через час выдвигаемся на новое дело. Работы много.

Он развернулся и ушёл, оставив Степанова и Решетова стоять в оцепенении. Младший лейтенант медленно потушил окурок и тихо прошептал:

— Похоже, он из глубинной разведки, Иван Савельевич. Поэтому и знает, что тут будет, и пытается это предотвратить.

Степанов ничего не ответил. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Теперь слова командира звучали не как догадки, а как приговор, который им предстояло исполнить. Но больше всего его задели слова командира, что он заставит противника бояться его. Это какие тогда у него будут методы, чтобы прущие вперёд немцы боялись его как огня? Хотя, глядя на то, как он спускал семь потов с бойцов на тренировках, те чуть ли не на глазах превращались в опытных и опасных бойцов.

Немецкое командование «взорвалось» через 48 часов. Когда до штаба 213-й охранной дивизии дошли донесения о горящем составе, влетевшем на станцию, и о пустом складе МТС, там начался настоящий хаос.

Первой реакцией было отрицание. Полковник фон Штейнер, ответственный за сектор, до последнего отказывался верить в то, что «дикие партизаны» могли организовать столь масштабную акцию. Но когда его офицеры нашли в пустом ангаре склада то самое письмо с печатью «13-й бригады», до него дошло.

— Они не просто жгут вагоны с солдатами, перед этим захватив наш склад и похитив там пулемёты, — прошипел Штейнер, бросая письмо на стол адъютанта. — Они играют с нами в войну, которую мы не можем контролировать.

Немецкая машина, лишившись возможности нанести симметричный ответ — нас было не найти в глубине болот, — включила «план устрашения».

Фон Штейнер отдал приказ: в ближайших селах, попадавших в радиус действия загадочной «13-й бригады», начались облавы. В заложники взяли по двадцать человек из каждого поселения. Обер-лейтенант Кляйн, садист с «чистыми» руками, объявил жителям:

— Мы знаем, что они где-то рядом. Если через три дня этот отряд не сдастся или если произойдет ещё хотя бы одна диверсия — всех этих людей расстреляют.

В лесу мы узнали об этом через того самого Ганса Мюллера. Хотя он и отказался от большинства своих сомнительных комбинаций, но самые безобидные продолжал, а то это станет слишком подозрительно для тех, кто про эти комбинации знал. Также это был прекрасный повод для встреч в случае необходимости. У меня был специальный пост с рацией для этого случая. Зная про «Функабвер», радист должен был просто выдать несколько щелчков на определённой частоте и всё, для нас это сигнал о необходимости встречи. Вот я и выдвинулся, правда ехать пришлось пару часов, но мы переоделись под немцев и ехали на двух мотоциклах с колясками и пулемётами. Когда приехал, Мюллер мне и рассказал про заложников. Всё же мы действовали в стороне от базы, и потому это прошло мимо нас.

Я смотрел на Ганса, потом на своих командиров. Петренко сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Ну что, командир? — спросил он. — Кляйн думает, что мы будем сидеть и смотреть, как они убивают наших?

— Кляйн совершил ошибку, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Он превратил партизанскую войну в личную вендетту. Он думает, что заложники — это его щит. Он ошибается. Для нас они — повод нанести удар, который Кляйн запомнит до конца своей короткой жизни, а также покажет его командованию, что со мной такие фокусы не пройдут.

Я подошел к карте. Мы не могли просто атаковать гарнизон напрямую — там было слишком много сил. Но мы могли использовать их же методы против них самих. А в частности тактику устрашения.

— Петренко, собирай группу захвата, — скомандовал я, не сводя глаз с карты. — Нам нужно четыре человека, лучших из лучших, в маскхалатах.

— Обер-лейтенанта Кляйна? — уточнил Степанов, в его глазах блеснул хищный огонек.

— Именно! Взять надо живым и затем показательно казнить. Его смерть должна быть искусством, которое они никогда не забудут.

Ночь выдалась тёмной, как деготь — идеальное время для тех, кто привык работать в тени. Мы прошли через немецкие секреты, как нож сквозь масло, при этом никого не тронув — нам тревога раньше времени не нужна. Мои бойцы, обученные ножевому бою и бесшумному перемещению, действовали слаженно, словно единый механизм. Кляйн жил в бывшем доме местного старосты, охраняемом двумя часовыми. Часовые даже не успели понять, что их жизни подошли к концу — мгновенный бросок к ним сжатой тени из темноты, и вот они осели в траву, не издав ни звука.

Через пять минут мы были внутри. Кляйн, спавший в одних трусах, даже не успел закричать — кляп из промасленной ветоши заполнил его рот быстрее, чем он осознал, что происходит. Мы связали его, правда перед этим одев на него китель, а вот трусы наоборот стянув, а затем завернули в плащ-палатку и бесшумно вынесли из дома.

К полуночи мы вернулись в центр гарнизона. Для немцев это был момент абсолютного триумфа над «партизанами», но в эту ночь я готовил им урок. В самом центре площади, напротив немецкой комендатуры, стоял столб, который они использовали для объявлений. Мы быстро врыли рядом ещё один, с перекладиной — вернее, жердь, — и усадили на него Кляйна, так, чтобы его ноги касались земли.

Он был в своем мундире, но без брюк и трусов, что было очень унизительно. Его привязали так, чтобы он не мог шевельнуться, а рот плотно заклеили полоской ткани, на которой химическим карандашом было выведено: «ЗАЛОЖНИКИ».

На груди у него висела табличка с листом бумаги, напечатанная на машинке: «Любая попытка использовать заложников приведёт к тому, что все виновные будут казнены с использованием изуверских методов. Ваша охрана — ничто. Ваша жизнь — в наших руках. Военный трибунал 13-й бригады специального назначения войск НКВД».

И рядом — чёткий, черный оттиск нашей печати с цифрой «13».

— Уходим, — тихо скомандовал я.

Когда на рассвете немецкий гарнизон вышел на построение, площадь огласил дикий вопль. Кляйн, ещё живой, но бледный, с безумными глазами, смотрел на своих подчиненных с того самого столба. Вся жестокость, с которой он относился к другим, теперь отразилась в его глазах — он понимал, что для него всё кончено. С такими ранами не живут, и он вскоре умрёт. Но самое страшное для них было не это. Самым страшным было понимание того, что мы смогли проникнуть в сердце их гарнизона, обмануть охрану и сделать что угодно с их офицером, не встретив сопротивления.