— И он будет убивать людей?
Я не мог ей врать.
Я шагнул к ней, привлек к себе. Подхватил на руки, как ребенка, и сел в свое глубокое кожаное кресло, усадив ее к себе на колени.
Она была напряжена, как струна. Уткнулась лицом мне в плечо, и я почувствовал, как горячие слезы пропитывают рубашку.
— Тише, родная. Тише.
Я гладил ее по волосам, чувствуя запах лаванды, который так диссонировал с запахом машинного масла от моих рук.
— Посмотри на меня, Маша.
Она подняла лицо.
— Знаешь, зачем он такой страшный? Зачем такой быстрый и точный? Не для того, чтобы убить больше людей.
— А для чего же? — всхлипнула она.
— Для того, чтобы у тех, кто захочет прийти сюда с мечом, опустились руки еще до того, как они пересекут границу.
Я взял ее ладонь в свою, большую и грубую.
— Представь, что у соседа есть дубина. Большая, тяжелая. И он поглядывает на наш забор, думая, как бы ее пустить в ход. Если я выйду к нему с прутиком, он сломает забор, сожжет дом и заберет всё, что мне дорого. Тебя. Сашку.
Маша вздрогнула.
— Но если он увидит, что у меня в руках не прутик, а дубина в два раза больше его собственной… Если он поймет, что я могу разбить его дубину в щепки с одного удара, даже не подходя близко… Он подумает. Десять раз подумает. И останется с той стороны забора.
Я поцеловал ее в ладонь.
— Это называется сдерживание, Машенька. Страшное слово, но необходимое. Я делаю это оружие таким ужасным, чтобы враг испугался его еще до первого выстрела. А если они все-таки придут…
Мой голос стал жестче, и я ничего не мог с этим поделать.
— … то мы закончим эту войну за месяц. Не за годы, когда разоряются деревни, голодают дети и гибнут тысячи мужиков в штыковых атаках. Один точный удар. Страшный, да. Но быстрый. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Маша слушала, затаив дыхание. Напряжение в ее теле постепенно уходило. Она положила голову мне на грудь, слушая стук сердца.
— Значит… это щит? — тихо спросила она. — Такой колючий, злой щит?
— Да. Щит. Сашка только начал бегать, Маш. Я хочу, чтобы он ходил по своей земле, а не кланялся французскому капралу. И если ради этого мне нужно нарисовать самый страшный снаряд в истории и выточить его своими руками — я это сделаю. И грех этот возьму на себя. Весь, до капли. Лишь бы вы спали спокойно.
Она молчала долго. Потом вздохнула, глубоко и судорожно, словно выныривая из темной воды. Ее рука потянулась к моему лицу, пальцы коснулись колючей щеки.
— Ты очень устал, — сказала она совсем другим голосом — тем самым, теплым и родным. — У тебя круги под глазами черные.
— Есть немного.
— Пойдем спать, Егор.
Она поцеловала меня — в лоб, в щеку, в губы. Нежно, осторожно, словно исцеляя.
— Я верю тебе, — шепнула она мне на ухо. — Только… не дай этому железу съесть твою душу, ладно? Оставь там место для нас.
— Все место там занято вами, — ответил я, поднимаясь с кресла вместе с ней. — Для железа — только руки и голова. А сердце — ваше.
Мы вышли из кабинета, оставив хищный, обтекаемый силуэт снаряда лежать в пятне света настольной лампы. Он ждал своего часа. Ждал, когда станет сталью и огнем. Но сейчас, в тишине и темноте спящего дома, он был просто рисунком.
Глава 6
Утро началось не с кофе, которого в Туле днем с огнем не сыщешь, а с тяжелого, глухого стука. Это Федор Железнов с грохотом опустил на мой стол первый выточенный макет снаряда.
Он был великолепен. Темно-серый, хищный, тяжелый. Тигельная сталь, обработанная на токарном станке, холодила руку. Нос заострен по идеальной оживальной кривой, тело гладкое, как зеркало. Смерть, воплощенная в металле.
Но я смотрел на него не с гордостью, а с тревогой.
— Красив, чертяка, — одобрительно крякнул Иван Петрович Кулибин, разглядывая снаряд через свою неизменную лупу. — Геометрия безупречная. Центр тяжести смещен назад, как вы и велели. Полетит ровно, как стрела.
— Полетит-то он ровно, — мрачно ответил я, катая тяжелую болванку по сукну стола. — Только вот летать ему будет не из чего.
Мастера, сгрудившиеся у порога кабинета — Федор, литейщик Степан и молчаливый кузнец Илья, — переглянулись.
— Это как же, барин? — осторожно спросил Федор. — Ствол нарезали, затвор подогнали. Чего ж не стрелять?
Я встал, взял снаряд в руки — он весил килограммов двенадцать, не меньше — и подошел к карте на стене, где висел разрез орудийного ствола.
— Смотрите сюда, — я постучал пальцем по нарисованным нарезам. — Мы потратили неделю, сдирая кожу с ладоней, чтобы сделать эти нарезы. Мы использовали «гравитационный станок», мы молились на каждый микрон. А теперь представьте, что происходит при выстреле.
Я обвел взглядом присутствующих.
— Этот кусок закаленной стали врезается в нарезы. Сталь по стали. Под давлением в две с половиной тысячи атмосфер. Со скоростью звука.
Я сделал паузу, давая им осознать картинку.
— Это всё равно что взять напильник и со всей дури прогнать его по зеркалу.
Кулибин нахмурился, почесывая бороду.
— Сотрет, — констатировал он. — Слижет нарезы, как корова языком.
— Хуже, Иван Петрович. Сначала он их расцарапает. Потом, на втором выстреле, стружка забьет канал. А на десятом мы получим гладкоствольную трубу вместо высокоточной нарезной. Мы убиваем ствол каждым выстрелом.
— Так делать-то чего? — прогудел Степан. — Свинец лить? Так свинец мягкий, его сорвет к бесовой матери при таком ударе. Он просто стечет по стволу, а снаряд вылетит голым.
— Медь, — сказал я, возвращаясь к столу. — Нам нужен ведущий поясок. Медный.
Я взял мел и нарисовал на боку стальной болванки широкое кольцо ближе к донцу.
— Медь мягче стали ствола, она заполнит нарезы, скользнет по ним, закручивая снаряд, но не повредит «царь-дудку». Но она тверже свинца, она выдержит давление.
— Поясок… — Федор потрогал снаряд. — Так это что ж… Наплавлять?
— Не выйдет, — сразу отверг Степан. — Сталь холодная, медь горячая. Не схватится. Отвалится коркой при остывании. Диффузии не будет.
— Паять? — предложил Илья.
— Сорвет, — отрезал я. — Силы инерции при вращении такие, что любой припой лопнет. Кольцо прокрутится на снаряде. Снаряд пойдет прямо, кольцо останется в нарезах. Ствол раздует, пушку разорвет. Нам нужно мертвое сцепление. Монолит.
В кабинете повисла тишина. Задача казалась неразрешимой. Как соединить два разных металла так, чтобы они стали единым целым, выдерживая адские нагрузки?
— Механическое крепление? — пробормотал Кулибин. — Штифты? Заклепки?
— Ослабим корпус снаряда. Лопнет в стволе, — покачал я головой.
Я взял снаряд и провел ногтем по гладкому металлу.
— Нам нужно сделать здесь канавку. Посадочное место. А на дне канавки… — я посмотрел на Федора. — На дне канавки ты, Федя, должен нарезать зубья. Злые, глубокие насечки. Как на рашпиле. Или «ласточкин хвост». Чтобы меди было за что уцепиться, чтобы она не могла провернуться.
— Нарезать-то нарежу, — кивнул мастер. — Сталь крепкая, но резец возьмет. А кольцо как насадить? Если делать его точно по размеру — не налезет. Если с зазором — болтаться будет. А обжать холодную медь прессом… Боюсь, не продавим так, чтобы в зубья въелась.
— Продавим, — сказал я, хотя уверенности в голосе было мало. — Гидравликой. Сделаем кольцевой пресс…
— Сложно, — вдруг сказал Кулибин.
Он отошел к окну и смотрел на заводской двор. Там, в тени цехов, еще лежал грязный, ноздреватый весенний снег, который никак не хотел таять.
— Сложно и ненадежно, Егор Андреевич. Медь пружинит. Вы её вожмете, прессом отпустите — она чуть назад сыграет. Микронный зазор останется. А в этот микрон газы ударят — и сорвут кольцо, как шелуху.
Он повернулся к нам, и в его глазах заплясали те самые чёртики, которые я уже научился узнавать. Чёртики гениального прозрения.
— Физика, господа. Нам нужна помощь самой матушки-природы.
