Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович

— Здесь поподробнее, — с ужасным акцентом перебил поручика капитан Арвильян.

— Наш лагерь к лету должен будет принять до двух тысяч военнопленных. Поэтому проводится работы по расширению — обустраивается территория, строятся служебные помещения и так далее.

— Две тысячи?

— Это оптимальная величина, — пришел на помощь поручику полковник Кемаль. — При необходимости будут развернуты и другие лагеря.

— Э! — только и сказал капитан Арвильян по-французски.

— Продолжайте, поручик, — распорядился полковник.

— Досуг военнопленного — тоже важный момент. Чтение вслух произведений, составляющих сокровищницу мировой литературы, лекции научно-просветительского характера. Неграмотных — а их среди пленных примерно треть — обучаем чтению и письму.

— Кто обучает? Кто читает лекции? — недоверчиво спросил капитан Мак-Говерн на безупречном русском.

— Да сами военнопленные и обучают. Ланкастерская система. Среди пленных есть люди, закончившие реальное училище, даже гимназию. Они охотно делятся знаниями с теми, кому в плане образования повезло меньше.

Майор Хэммет внезапно шагнул к строю, строго спросил стоявшего паренька лет восемнадцати:

— Шалопы есть?

Паренек захлопал глазами — круглыми, поросячьими, почти без ресниц. Его подтолкнул сосед, и только тогда он гаркнул:

— Никак нет, ваше благородие, всем доволен!

Майор аж отшатнулся. Затем возмущенно сказал полковнику Кемалю:

— От него дует водка!

Полковник посмотрел на поручика.

— Точно так, господин майор, — ответил комендант лагеря. — Пахнет. Только не водкой, а горилкой. Шкалик в обед, шкалик на ужин. Это положенная норма.

— Вы давать водка пленный? — удивился американец.

— Пленный тоже человек, и человек уязвленный. Неволя, она переносится непросто, а принял шкалик — уже вроде и ничего. Шкалик и доброе слово — вот наш инструмент.

— Но… Дисциплина страдать?

— Главное, чтобы человек не страдать! Да и что русскому человеку шкалик перед обедом? Только-только чуть ободриться, примириться с действительностью. Скажу даже, что умеренное употребление хлебного вина, или вот горилки только укрепляет дисциплину.

— Как это есть может?

— Россия — не Америка. Русский мужик живёт миром. В смысле — обществом. У нас как? У нас по-военному, ведь военнопленные же. Восемь человек составляют отделение, по сути — семью солдата, товарищество. Они живут в одной палатке, работают вместе. Самый авторитетный пленный назначается ефрейтором. Три палатки — взвод, опять же с командиром из контингента. Три взвода — рота. Всё ясно, всё понятно. Если военнопленный допускает дисциплинарное нарушение, водочной порции лишается на первый раз всё отделение, на второй — взвод, на третий — рота. На день, на два, на три, в зависимости от проступка. Уверяю вас, нарушения среди нашего контингента чрезвычайно редки. Это первое.

— А есть и второе? — поинтересовался американец.

— Еще как есть, господин майор! Пленные — это в основном насильно мобилизованные крестьяне. Видели бы вы, в каком состоянии они попадают в лагерь! Оборванные, вшивые, голодные, потерявшие нравственные ориентиры. Бога нет, значит, всё дозволено — таков лозунг красных. Но воспитанные в православной вере тому в душе противятся. И вот они попадают в плен. Здесь с ними обращаются, как с христианами. Не унижают, тем более, не наказывают телесно. Кормим так, как в Красной Армии никогда не кормили. Обмундировали, как в Красной Армии и не снилось. Баня, опять же, еженедельно. Посильный и разумный труд. И — горилка, да. Некоторые представляют — не сочтите за богохульство, — что они попали в рай. Вы видели заграждение? Символическое. Никто в здравом уме отсюда не убежит, да и куда бежать? Тут поблизости татарские селения, поймают и продадут в рабство.

— В рабство? — недоверчиво переспросил американец. — В Крыму есть рабство?

— В Крыму рабства нет, но за морем кое-где имеется. Контрабандисты за здорового пленного платят недурно.

— Сколько?

— Точно не скажу, — ушёл от ответа поручик. — Так ведь пленный бесплатный, что не дай — всё барыш. Господин полковник, — обратился он к Камалю, — по расписанию сейчас им работать положено. Контингенту, — слово «контингент» комендант лагеря произносил с удовольствием, как пароль, дающий доступ к великим тайнам.

— Если положено, тогда пусть работают.

Комендант дал команду, ротные и взводные ее повторили, и через минуту плац опустел.

— А теперь прошу к столу, — сказал Львов.

Они прошли под навес, где за отдельным столом уже ждал лагерный обед: бутылка белоголовки, бутылка шустовского коньяка, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с говядиной, курицу с рисом и черносливом, и компот из сушеных яблок.

— Не будете же вы утверждать, что так едят военнопленные? — спросил капитан Мак- Говерн.

— Не буду, конечно. Мы не обкрадываем контингент, как можно.

— Откуда же коньяк, и всё прочее?

— Из личных запасов, — отрезал комендант лагеря.

На это британец совершенно не нашелся, что отвечать, и все приступили к трапезе. Включая шофера Селифана, который покинул автомобиль, и сидел с видом значительным и серьёзным, возможно, потому, что коньяку не пил. Только смотрел.

По окончании трапезы комендант препроводил их на полянку, где в сени дерев организовал место отдыха — с полдюжины шезлонгов.

— Наш контингент после обеда непременно отдыхает, сорок минут, это рекомендация лучших крымских медиков, — объяснил он свою заботливость.

Отдохнули.

Сквозь дрёму Булгаков слышал переговоры полковника Кемаля с иностранцами. Полковник просил Красный Крест переговорить с большевиками насчет обмена военнопленными, согласятся, нет? Ну, и поучаствовать в материальном обеспечении пленных, поскольку большевики на попавших в плен красноармейцев откровенно плюют и оплачивать их содержание не собираются. А он, полковник, уверен, что к осени число пленных станет пятизначным, возможно даже, шестизначным, Крым столько не прокормит.

Разговор шел то на французском, то на английском, то почему-то на немецком языке, чему Булгаков очень удивлялся — откуда здесь немцы?

Но, очевидно, то был сон. Потому что проснулся он, когда солнце уже клонилось к закату, и никого рядом с ним не было. Последнее, что помнилось из сна — это будто рядом сидел Антон Павлович, и они беседовали о принципах современной драматургии, но вдруг ни с того, ни с сего Чехов заявил, что и полковник Кемаль, и шофер Селифан — люди совсем не те, кем кажутся. А уж их патрон, барон Магель и вовсе феномен особый. Сказал, и тут Булгаков проснулся.

Он прошелся по лагерю, разминая затекшие ноги. «Кадиллак» по-прежнему стоял в тени дерева, значит, судьба Фирса ему не грозит.

Ага, контингент закончил трудиться, и теперь ужинал. Он понаблюдал ритуал раздачи горилки, каждому отмерялся законный шкалик, и никто не ушел обиженным, видно, нарушителей дисциплины сегодня не было.

Помимо водки — нет, горилки, Булгаков даже издалека услышал сивушные нотки, — военнопленным дали по миске овсяной каши с кусочками сала. Не курица с черносливом, но контингент не возражал, и даже выражал полное довольство жизнью. Каждый, уходя, брал ещё ломоть хлеба, щедро посыпанный солью. Чем не рай?

Михаил Афанасьевич подошел к коменданту:

— Господин поручик, с кем бы из военнопленных мне побеседовать? Для очерка в газету.

— Да берите любого. Вот хоть Подгаец, — он цапнул за плечо проходившего мимо высоченного парня лет двадцати пяти. Уже не мальчик, но муж.

— Иван, это господин корреспондент, хочет с тобой поговорить. Не ври, не бойся, не проси, рассказывай, как есть.

— Слушаюсь, господин комендант!

И они побеседовали. Шкалик раскрепостил рядового Подгайца, речь его текла вольно и свободно, Булгаков только успевал записывать. Наконец, он отпустил пленного — в его отделении сегодня ефрейтор читал «Записки о Шерлоке Холмсе», и Подгаец не хотел пропустить ни слова. Очень уж оно интересно.