Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Работа простая, убрать территорию вдоль забора, сгрести прошлогоднюю листву и мусор, выровнять дорожку гравием из привезенной кучи. Бригадир от завода, пожилой мужчина в ватнике, расставил группу по участкам.

Показал, где складывать мусор для вывоза, где разровнять гравий носилками, и удалился курить в сторонку с видом человека, чья главная квалификация знать, куда встать. Работали до обеда, парами.

Кто‑то греб листья в кучи, грузил на тачку и отвозил к контейнеру у ворот. Толик работал рядом, без прежней спешки, размеренно, будто после экзамена решил больше никуда и никогда не торопиться, даже если начнется пожар.

Разговаривали между делом о распределении, кто куда пойдет после диплома, остается доучиваться на повышенный разряд или уходит в армию по осеннему призыву. Толик заметил, что армия после такого субботника покажется санаторием, там хотя бы кормят по расписанию, а не по факту наличия столовой на территории.

К обеду территорию расчистили, бригадир прошелся вдоль забора, проверил работу. Одобрительно кивнул, доложил что‑то мастеру у входа в проходную.

Судя по интонации, что‑то в духе «сойдет», высшей похвалы, какую только можно получить от человека, чья главная добродетель экономия слов не хуже, чем у Ивана Васильевича с напильником.

Сам Иван Васильевич кстати, вечером, уже у себя в мастерской, сделал запись в общей тетради учета общественной работы группы, где отмечал субботники, дежурства и прочие мероприятия, нужные потом для итоговой характеристики каждого выпускника.

– Заносится в личное дело, – сказал он, не отрываясь от тетради. – Пригодится, когда будете собирать бумаги на комиссию. Все, свободны до понедельника.

Вышли с территории завода через проходную, где вахтер сверил наш список по фамилиям, сравнивая с утренним пропуском так тщательно, будто ожидал обнаружить среди двадцати трех слесарей пятого разряда иностранного диверсанта.

За воротами весенний вечер, талый снег в канавах вдоль дороги, запах прелой листвы и мокрого асфальта. Я был готов к новым испытаниям.

Глава 9Конкуренты

Эшелон из Алма‑Аты пришел на подольский вокзал утром, с опозданием на сорок минут, о чем объявили по громкой связи хриплым, простуженным голосом диспетчера. Из общего вагона вышел невысокий, крепко сбитый юноша в стеганке не по сезону теплой для средней полосы в мае, с фанерным чемоданом, перетянутым бельевой веревкой, и с брезентовым чехлом на плече, откуда торчал уголок винтовочного приклада, завернутого в мешковину.

Сериков Асхат, семнадцати лет, из совхоза под Талды‑Курганом, приехал на первенство один, без тренера. Тренер, Тогусов Мурат Ильясович, преподаватель физкультуры при совхозной школе и по совместительству инструктор ДОСААФ, довез его только до Алма‑Аты, посадил на поезд, сунул в руки узелок с вареными яйцами и лепешками на дорогу и вернулся к себе, отпуск ему на сопровождение никто не давал, а плановые занятия с допризывниками отменять не полагалось.

В Талды‑Кургане секции пятиборья не существовало, оборудования тоже. Асхат вырос в конной работе с малых лет, как и большинство мальчишек в совхозе, где лошадь считали не спортивным снарядом, а обычным средством передвижения по степи, наравне с трактором.

Верхом ездил без седла с семи лет, объезжал молодняк для колхозной конюшни, за что получал трудодни наравне со взрослыми табунщиками.

Стрельбе выучился в кружке ДОСААФ при совхозном клубе, куда сгоняли все мужское население призывного возраста на военную подготовку по расписанию райвоенкомата. Плавать научился в арыке и в пруду совхозного водохранилища, техники никакой, просто саженками, зато выносливость воспитывалась не хуже, чем в любом городском бассейне.

Вода в арыке холодная даже в июле, кто не выдерживал, вылезал сразу.

Фехтованию и бегу Тогусов начал обучать его два года назад, случайно увидев, как парень на спор перегнал верхом на неоседланной лошади соседского механизатора на мотоцикле по проселочной дороге до соседнего аула. Достал где‑то по переписке методичку по современному пятиборью, две учебные рапиры списанные с алма‑атинского спортобщества, и начал ставить технику по книжке, сверяясь с диаграммами стоек и выпадов, напечатанными нечетким шрифтом на серой бумаге.

На зональных соревнованиях Казахской ССР Асхат неожиданно для судейской коллегии выиграл конкур и стрельбу с большим отрывом от прочих участников, хотя фехтовал вслепую, не зная толком терминологии, путал названия защит и подменял их собственными словами, которые понимал только сам.

Судьи посовещались, сверились с протоколом, посчитали сумму очков и включили его в список направляемых на первенство СССР среди юниоров, случай редкий, республиканская федерация десятилетиями не выставляла на союзный уровень никого из области, кроме алма‑атинских воспитанников институтской школы физкультуры.

В Подольске на регистрации он подал документы, достав их прямо из чемодана: характеристику от совхозной школы, справку о состоянии здоровья с печатью райбольницы, разрядную книжку с единственной записью о присвоении второго спортивного разряда, выписанную от руки чернилами. Судья‑регистратор, привыкший к бланкам, отпечатанным на машинке в спортивных диспансерах крупных городов, повертел бумагу, но принял, сверив печать и подпись.

Оружейник в тире, выдавая малокалиберную винтовку под роспись, покосился на собственную винтовку Асхата, ту самую, что тот привез с собой в чехле, старую, армейского образца, доставшуюся от деда, с потертым прикладом и залатанной мушкой, и посоветовал сдать ее в камеру хранения, поскольку зачетная стрельба проходила только на казенном оружии турнира.

Асхат кивнул, спорить не стал, сдал винтовку под номерок, как чемодан в багаж, и получил взамен инвентарный ТОЗ с номером на прикладе, ничем не отличавшийся от прочих выданных участникам.

* * *

Поезд из Симферополя пришел на подольский вокзал на день позже основного заезда команд, его задержали где‑то в пути, то ли из‑за путевых работ, то ли из‑за перецепки вагонов, как объявила по громкой связи усталая женщина‑диспетчер, не вдаваясь в подробности. Из плацкартного вагона вышел высокий, широкоплечий парень с двумя чемоданами и брезентовой спортивной сумкой через плечо, откуда торчали свернутые ласты и край купальной шапочки.

Гринько Виктор, семнадцати лет, из Евпатории, из детско‑юношеской спортивной школы при обществе «Труд», приехал с тренером, тот сопровождал команду до Москвы, а дальше отправил Виктора одного электричкой до Подольска, сам остался разбираться с гостиницей для взрослой сборной, у которой параллельно шли сборы в другом месте.

В Евпатории спортивная школа плавания открылась при санаторном тресте еще в конце пятидесятых, когда город начали превращать в детскую здравницу всесоюзного значения. Бассейнов с подогревом в то время не было и в помине, тренировались в открытой воде круглый год, кроме самых холодных недель зимы, когда температура моря опускалась ниже той, при которой врачебная комиссия разрешала заплывы детям.

Виктор рос в семье рыбака, отец ходил в море на сейнере, мать работала на консервном заводе, разделывала кильку на конвейере посменно. С шести лет мальчишку брали с собой на пляж соседи по бараку, где жила рабочая семья.

Плавать он выучился раньше, чем читать, самостоятельно, без всякой методики, просто копируя движения взрослых мужиков, заплывавших далеко за буйки проверять сети.

В спортивную школу его привел учитель физкультуры, заметивший на школьных соревнованиях по плаванию, как десятилетний Гринько прошел стометровку без техники, но с такой природной постановкой дыхания и тягой в воде, что тренер по разрядным нормативам сразу зачислил его в группу начальной подготовки, минуя обычный отбор через контрольные нормативы.

За семь лет тренировок в открытой воде Крыма Виктор наработал выносливость, какую городские бассейновые пловцы получали только через специальные многочасовые тренировки на выносливость, сам того не замечая. Постоянная борьба с волной и течением давала нагрузку иную, чем спокойная вода бассейна.