АдвокатЪ (СИ) - Фишер Саша

Теперь уже пора было поторапливаться. Хозяйская половина дома оживала. Из-за стены слышались голоса детей, высокий капризный голос хозяйки и звон посуды.

Не задерживаясь, я прошмыгнул через внутренний двор обратно в свои «покои». Замка на моей двери никакого не было, так что новое приобретение следовало замаскировать, чтобы в глаза не бросалось. Я снял весь постельный инвентарь со своего сундука-кровати, сложил первым слоем новое одеяло, накрыл его сверху тощеньким матрасом, а поверх застелил все своим прежним одеялом, состоящим целиком из прорех.

И едва я успел все это сделать, как в дверь требовательно постучали.

— Эй, Аркашка! Горазд же ты дрыхнуть! Там тебя уже Александр Сергеевич требует, смотри, как бы весь на яд не изошел! — раздался за дверью голос Павла Ефимовича.

И дверь тут же раскрыл. Он увидел меня подле заправленной кровати, и разочарованно оттопырил губу. Видать, планировал застать меня скукоженного под одеялом.

Но последнее слово решил за собой оставить.

— И уговор наш помни, — угрожающе прошепал он. — Сапоги, знаешь ли, сами собой не приходят…

По моему разумению, аптекаря следовало навестить прежде священника, но спорить с начальством я не стал. Александр Сергеевич был, вопреки словам Павла, ядом вовсе не брызгал, был благодушен и спокоен.

— Батюшку нашего нажимом не берут, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Тут нужно добром и тактом.

— Понял, — просто кивнул я.

Город теперь ощущался иначе, чем в первый мой выход. Словно бы, ничего и не изменилось — те же колеса, вязнущие в грязных лужах, те же окрики извозчиком, те же заборы и лавки, те же запахи конского навоза, мокрой земли и дыма из печных труб. Но азарт новизны пропал. Вчера я шел по улице как чужак, озираясь и с любопытством впитывая новые впечатления. Сегодня я уже держал в голове две вещи — по делу вдовы Ведерниковой, которое я уже считал своим, контору начали «щупать» заинтересованные лица со стороны. А мои собственные деньги где-то живут чужой жизнью. Теперь город со всеми его окнами и заборами стал системой, где все повязаны друг с другом невидимыми нитями. И я тоже стал теперь частью этой системы.

У церковной ограды земля размякла так, что сапог входил в жижу почти по щиколотку. У ворот стояла телега с мешками, в глубине двора копошился работник в потёртой поддёвке. Церквушка скромная, без куполов. Внутренний двор никакой роскошью и не пахнет, скорее наоборот. Здесь все устроено так, словно местный батюшка всеми силами старается подчеркнуть свою скромность и где-то даже бедность.

Когда он сам вышел нас встречать, я понял, что первое впечатление верное. Отец Василий был невысок и худощав. И лицо его являло собой смесь смиренности и усталой покорности. Он выслушал причину нашего визит, вздохнул, покачал головой и все с той же покорной смиренностью пригласил нас следовать за собой. Разговор наш явно с самого начала был ему неприятен, но он пока что это довольно умело скрывал.

В маленькой комнате было тепло от печи и тесно от вещей. На столе лежала раскрытая книга, у окна сушились детские чулки, в углу стоял мешок с мукой, а на лавке — корзина со свечными огарками. Такая же история, как и у доктора — не было разделения на частную и рабочую жизнь.

— Отец Василий, вы простите, что мы вас вот так беспокоим и отрываем от праведных дел, — начал Александр, вежливо присев на стул. — Иван Трофимович преставился…

— Царствие ему небесное, — тихо пробормотал священник.

— Его вдова оказалась в бедственном положении, — Александр разгладил скатерть. — У нее двое детишек малых, она ищет правды, а вы, батюшка, навещали Ивана Трофимовича в его последний день.

— Навещал, навещал, — вздохнув, покивал священник.

— Отец Василий, а не могли бы вы вспомнить, в каком он был тогда состоянии? — вежливо и как бы извиняясь за бестактность, спросил Александр Сергеич.

— Страдал он тогда сильно, — уклончиво ответил отец Василий.

— Не упомните, что как именно он себя чувствовал? — мягко уточнил Александр. — Быть может, жар у него был?

— Да-да, жар был, — снова покивал отец Василий.

— Может упомните, был ли он в ясном сознании? — задал следующий свой вопрос Александр Сергеич.

— Дык давно уж дело-то было, разве все упомнишь? — виновато развел руками отец Василий.

— Вы постарайтесь, батюшка, — Александр снова разгладил ладонями скатерть. — Ведь вдова Ведерникова может с детишками малыми на улице оказаться…

— Мне в купеческие тяжбы лезть не след, — тихо ответил отец Василий.

— Речь не о тяжбе, батюшка, — со всем возможным тактом и без нажима продолжил допытывать Александр Сергеевич. — Речь о правдивых словах о состоянии человека. Был ли он в тот день таков, чтобы разуметь значение подписи?

Отец Василий опустил взгляд.

— Правда, сударь, вещь хорошая. Только у каждого своя обязанность. Моя не подливать масла туда, где и так пылает, — тихо, очень тихо проговорил он.

Я понимал, что разговор никуда не ведет. В ответах отца Василия был не столько страх, сколько привычка жить так, чтобы сильные потом не вспоминали свое имя вслух. Александр снова вернулся к живописанию бедственного положения вдовы, но в этот момент в сенях раздались уверенные шаги, и дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял плечистый мужик в хорошем армяке, явно не из церковных. Из таких, которые умеют стоять на чужом дворе так, будто делают одолжение одним своим присутствием.

— По здорову, батюшка! — сказал он, чуть коснувшись шапки. Наше присутствие он проигнорировал вовсе. — От Кузнецова.

Отец Василий тотчас торопливо вскочил. В комнате сразу стало теснее.

— Что там? — взгляд отца Василия на секунду метнулся к Александру.

— Ящик привезли, — пришлый мужик махнул рукой в сторону дворе. — Чай, сахар, свечи. И ещё на словах просили передать: у хозяина человек совсем плох. Если успеете, надо бы поспеть, пока он ещё в памяти, исповедать да причастить. А если не выйдет, пономаря после оставим Псалтирь читать.

Последняя фраза прозвучала буднично, но я за нее зацепился. У всех действий есть протокол, в том числе у церковных. Если в памяти — один расклад. Если в беспамятстве — другой.

— Скажи, не могу сейчас, — быстро ответил отец Василий и снова тревожно посмотрел на Александра. — Как освобожусь, поеду.

— Ты освобожайся быстрее, батюшка, — добавил мужик. — Дела уже совсем плохи, говорят, совсем на краю.

Говорил он вежливо и почтительно, вот только почтительность эта была скорее ширмой, прикрывающей уверенность, что священник поедет, куда ему указывают. А имя Кузнецова входило сюда очень уж хозяйским порядком.

— В сенях поставьте пока что, — тихо произнес отец Василий.

Мужик кивнул снисходительно, оглядел Александра, меня опять проигнорировал и скрылся.

Отец Василий сел обратно. По лицу у него прошло мгновенное неудобство человека, чью жизнь слишком явно поправляют чужой рукой.

Когда шаги в сенях стихли и хлопнула дверь, Александр открыл рот, чтобы снова заговорить, но я успел первым.

— Батюшка, а вот когда к такому тяжёлому больному зовут, как сейчас к Кузнецовым… — с любопытством начал я. — Что сперва делают?

Священник посмотрел на меня с недоумением.

— Сперва, сын мой, должно провести душеполезную беседу, помочь осознать свои грехи, примириться с богом и ближними, укрепиться в вере, — заговорил отец Василий, сочтя мой вопрос простой любознательностью. — Затем умирающему должно покаяться в грехах и испросить прощения. Затем следует совершить таинства евхаристии, причастив сына божьего телом господним. И соборование, когда надлежит семикратно помазать елеем… А после — прочесть положенные молитвы из «Канона на исход души».

— А ежели умирающий не в сознании? — спросил я.

— Ежели не в сознании и к покаянию не способен, то и причастие с соборованием проводить не след, — продолжил отец Василий. Голос его окреп, зазвучал уверенно. В этом вопросе он явно чувствовал свою экспертность. И вопрос звучал нескользко и безопасно. — Однако же если я точно знаю, что человек жил благочестивой церковной жизнью, то беру на себя смелость причастить, ежели он глотать способен.