Инженер из будущего. Книга пятая (СИ) - Черный Максим

— Успеем?

— Должны. Иначе фронт разрежут.

Павлов отдал приказ. Максим, не дожидаясь утра, выехал на место вместе с бойцами. Он хотел лично проверить, как идёт подготовка.

Ночь была тёмной, без луны. Максим стоял у машины, курил и смотрел на север, где, по данным разведки, уже сосредотачивалась новая немецкая дивизия. Он знал, что бой будет тяжёлым. Но он также знал: у них есть шанс. И они его используют.

Ночь на двадцать четвёртое июля

Фронт снова ожил. В половине пятого ночи немцы начали артподготовку. Тысячи снарядов обрушились на наши позиции, превращая окопы в месиво из земли и дыма. Максим стоял в блиндаже, смотрел на карту и ждал.

— Началось, — произнёс Козырев, входя с донесением.

— Началось, — повторил Максим.

Он вышел наружу. Ночь была освещена заревом разрывов. Грохот стоял такой, что земля дрожала под ногами. Немцы вводили в бой свежие силы. Их танки уже шли в атаку, пробивая проходы в минных полях.

— К бою! — раздалась команда.

Максим вернулся в штаб. Впереди были тяжёлые дни. Немцы снова наступали. И снова придётся отходить, с боями, с потерями, с кровью. Но он знал: до Линии Сталина оставалось чуть больше двухсот километров. И там, на этом последнем рубеже, они остановят врага. Чего бы это ни стоило.

Он взял карандаш и начал наносить на карту новые отметки. Война продолжалась. И он продолжал бороться. Потому что по-другому не умел. Потому что не имел права отступать. Потому что за его спиной была страна, которая верила в него. И он не мог её подвести.

Снаряды рвались всё ближе. Земля ходила ходуном. Но Максим, склонившись над картой, продолжал работать. Он не слышал грохота. Он слышал только одно: время истекало. И нужно было успеть. Успеть во что бы то ни стало.

Глава 9

Огненный дождь

24–27 июля 1941 года

Артиллерийская канонада не стихала до рассвета.

Немцы били по нашим позициям из всех стволов, методично перепахивая передний край. Земля ходила ходуном, в блиндаже осыпалась глина, керосиновая лампа на столе подпрыгивала при каждом близком разрыве. Максим стоял у входа, смотрел на всполохи и думал о том, что в этот раз удар будет самым сильным за всю войну.

Так и вышло.

В четыре утра, когда артиллерия перенесла огонь вглубь обороны, из предрассветной дымки вынырнули немецкие танки. Их было много, не меньше двухсот машин. Они шли волнами, при поддержке бронетранспортёров и пехоты, накатываясь на наши окопы, как стальной прибой. За ними, в сером небе, уже гудели пикировщики.

Наши встретили их достойно. Противотанковые орудия били прямой наводкой. Расчёты ПТР и РПГ, укрытые в ячейках, подпускали машины к себе поближе и били наверняка. Сапёры, не успевшие отойти, подрывали мосты и фугасы прямо под гусеницами. Пехота держалась с отчаянием обречённых.

Максим с командного пункта следил за боем. Он видел, как горит поле, как падают наши бойцы, как отходят на запасные позиции уцелевшие расчёты. Он понимал: фронт прорвут. Не здесь, так на соседнем участке. Немцы слишком сильны. Но каждый час сопротивления, каждый уничтоженный танк это выигранное время. А время сейчас это главный ресурс.

К полудню стало ясно: удержать рубеж не удастся. Павлов отдал приказ на отход. Войска с боями отступали на следующую линию, оставляя за собой минированные поля и горящую технику.

Максим и Козырев покидали командный пункт среди последних, когда снаряды уже рвались совсем рядом. По дороге они попали под миномётный обстрел. Осколки изрешетили капот, пробили лобовое стекло, но Максим лишь пригнулся и крикнул:

— Гони!

Козырев выжал газ, и машина, юзом развернувшись, рванула на восток.

К ночи добрались до главного штаба. Павлов был еще там: злой, уставший, но собранный. Увидев Максима, он молча кивнул и снова склонился над картой.

— Потери? — спросил Максим, подходя.

— Подсчитываем. Тяжёлые. Но не катастрофические. Дивизии отходят, сохраняя порядок.

— До Линии Сталина оставалось более двухсот километров.

Максим кивнул. Он не стал говорить, что в той реальности к середине августа немцы уже стояли под Смоленском и рвались к Москве. Здесь всё шло иначе. Медленнее. Тяжелее для врага. И это вселяло надежду.

Ночью фронт снова гудел. Немцы, не останавливаясь, преследовали отходящие части. РДГ и мобильные отряды заграждения работали без перерыва, взрывая мосты и устраивая засады. Авиация прикрывала отход. «Катюши» наносили короткие, но мощные удары по скоплениям врага. Война не затихала ни на час.

Утром двадцать пятого июля, когда Максим сидел в штабе и перебирал сводки, к нему подошёл Козырев с пачкой трофейных документов.

— Взяли у разбитой колонны, — пояснил он. — В основном накладные, карты, приказы. Но есть любопытное.

Максим взял бумаги, пролистал. Среди них был немецкий отчёт о действиях авиации. Немцы подробно описывали, как их пикировщики выжигают наши колонны, как зажигательные бомбы эффективны против автоколонн и складов. В отчёте упоминались бомбы с загущённым горючим, это прародители напалма.

Максим отложил документ и задумался. Зажигательные бомбы. В его времени это было грозное оружие, способное выжечь целые районы. Но сейчас, в 1941 году, у немцев были лишь первые образцы. А у наших почти ничего.

Он вспомнил, как в той, другой истории, уже в сорок третьем, на вооружение союзников поступили кассетные ротационные бомбы. Они раскрывались в воздухе, разбрасывая по земле сотни мелких зажигательных шариков, начинённых пирогелем. Одна такая бомба накрывала площадь в несколько сотен квадратных метров. Применяли их в основном ночью: огненный дождь, обрушивающийся с неба, производил чудовищный эффект и не только физический, но и психологический.

Мысль была дерзкой, но реальной. Если создать такую бомбу сейчас, в разгар отступления, немцы, скопившиеся в тылах, станут идеальной целью. Они стоят плотными колоннами на дорогах, их склады не защищены, их ночлеги слабо замаскированы. Пара удачных налётов и продвижение врага замедлится ещё сильнее.

Максим достал блокнот и начал набрасывать схему. Ротационная бомба: корпус из тонкой жести, внутри несколько сотен зажигательных элементов, начинённых пирогелем. Сброс с высоты. Вращение, разброс. Детонаторы такие простые, ударные. Поджигатель был белый фосфор или обычная горючая смесь.

— Что это? — спросил Козырев, заглядывая через плечо.

— То, что заставит немцев бояться ночи, — ответил Максим.

Он работал до позднего вечера. Разрабатывал конструкцию, считал вес, дальность разброса, эффективность. Потом, когда черновик был готов, позвал Козырева.

— Это нужно отправить нашему конструктору Николаю Тимофеевичу Кулакову и химику Даниилу Исааковичу Гальперини. Пусть займутся. Требования простые: дешевизна, простота изготовления, надёжность. Боеприпас должен быть таким, чтобы его можно было клепать на любом заводе, в любых условиях. И ещё: использовать только доступные материалы. Никакого дефицита.

— А пирогель? — спросил Козырев. — Это же не наша разработка.

— Наши химики справятся. Там, по сути, загущённый бензин с добавками. Рецепт я приложу.

Он передал Козыреву пакет с чертежами и запиской. В ней, кроме прочего, было указание: «Разработку вести в строжайшей тайне. Первый образец должен быть к середине августа. Испытания на полигоне. После немедленно на фронт».

Козырев ушёл, а Максим снова остался один. Он понимал, что до августа ещё нужно дожить. Впереди были тяжёлые бои, отступление, потери. Но теперь у него в рукаве был ещё один козырь. И он знал, что однажды этот козырь сыграет.

Ночь на двадцать шестое прошла в беспрерывных арьергардных боях. Немцы наседали, пытаясь смять отходящие колонны. Но арьергарды, усиленные РДГ и минными заградителями, сдерживали их. Дороги превратились в огненные реки: горели грузовики, мосты, деревни. Война, как ненасытный зверь, пожирала всё, что встречала на пути.