Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Он проспал до обеда, как убитый, а проснулся от того, что мама на кухне тихонько напевала что-то из Шульженко, жаря картошку. Приступов за ночь, по словам тёти Вали, которая успела отчитаться, пока он разувался, не было, и Нина Павловна выглядела спокойнее, чем в пятницу.

— Лёшенька, а ты правда на операции был? — спросила она, ставя перед ним сковородку прямо на деревянную подставку. — Мне Валя сказала, тебе утром звонили, какой-то хирург, спрашивал, дошёл ли ты до дома. Такой вежливый, говорит, по имени-отчеству всё.

Громов удивился, как быстро Лавров сдержал слово, и сказал только, что помогал держать крючки, и ничего больше. Про Бакулевский институт он промолчал, потому что знал, как больно бывает, когда надежду дают, а потом отбирают, и решил сказать маме только тогда, когда будет что-то настоящее.

После обеда он поехал на Арбат. Соседка в фартуке, которую, как выяснилось, звали Клавдией Михайловной, открыла ему дверь коммуналки, ахнула и затащила на общую кухню, где немедленно налила чаю с баранками и спросила, чем может помочь «такому хорошему доктору». Узнав про разбор и про жалобу Пыжова, она возмущённо всплеснула руками так, что с полки чуть не слетела кастрюля.

— Да этот Пыжов на всех пишет, милок, на весь дом! — воскликнула она, понизив голос и оглянувшись на дверь. — На меня писал, что я котов прикармливаю, на Семёновых писал, что у них по ночам музыка, а у них глухой дед радио слушает! Давай бумагу, я тебе всё как было напишу, и соседи подпишутся, я их всех соберу, пусть только попробуют не подписаться.

В дверях кухни, будто почуяв, что о нём говорят, возник Пыжов в той же полосатой пижаме и с той же «Правдой» под мышкой. Он окинул Громова тяжёлым взглядом, открыл было рот, но Клавдия Михайловна, не оборачиваясь, громко сообщила в пространство, что некоторые, между прочим, сами по ночам в ванной по часу сидят, а соседи молчат, и ещё неизвестно, кому и куда тут писать надо. Пыжов закрыл рот, поджал губы и удалился, так и не сказав ни слова.

Она писала долго, старательно, крупным школьным почерком, высунув от усердия кончик языка, и в конце вывела: «Всё написанное подтверждаю, Клавдия Михайловна Жукова, пенсионерка, ветеран труда». Потом обошла квартиру и вернулась с четырьмя подписями. А провожая его в коридоре, добавила, что звонила утром в Склиф, и ей сказали, что Ариадна Львовна жива, в сознании и всё спрашивает про молодого человека, который её «вернул обратно».

Домой Громов возвращался поздно, когда фонари на улице Гарибальди горели через один, а в окнах пятиэтажек мерцали голубые экраны телевизоров. Во внутреннем кармане куртки лежало свидетельство Клавдии Михайловны, а в голове впервые за три дня складывался план на понедельник, и он шёл от метро быстрым шагом, прикидывая, в каком порядке будет говорить на разборе и что ответит Кнышеву про карты.

За спиной, в тишине пустой улицы, послышался шорох шин. Машина ехала медленно, почти вровень с ним, и Громов, покосившись, увидел чёрную «Волгу» с погашенными фарами, которая катилась у самого тротуара, не обгоняя и не отставая. Он остановился, и она остановилась тоже. Улица была пуста в обе стороны, до самого перекрёстка не было ни одного прохожего, и даже окна ближайшего дома, как назло, были тёмными.

Заднее стекло медленно опустилось. В полутьме салона сидел мужчина лет сорока в светлой дублёнке, с аккуратно подстриженными усами и холёным, гладко выбритым лицом, от которого пахло дорогим одеколоном даже на улице. Он улыбнулся Громову так приветливо, будто встретил старого приятеля.

— Садись, Малинин, — сказал он тихо, почти ласково, и задняя дверь сама приоткрылась изнутри. — Поговорим. До понедельника ждать не будем.

Глава 8

Ленинские горы

Громов не двинулся с места. Он стоял у края тротуара, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на приоткрытую дверь «Волги», за которой темнел кожаный салон, и думал так быстро, как не думал, наверное, даже над остановившимся сердцем Ариадны Львовны. За рулём сидел широкоплечий бритый парень в кожаной кепке, который даже не повернул головы, но и без этого было ясно, зачем он здесь. Убежать было можно: до подъезда метров сто, дворы он уже немного знал. Только убегать было некуда, потому что человек в дублёнке знал адрес, знал маму и знал про её серьги, а значит, если Громов сейчас развернётся и уйдёт, следующий разговор состоится не на улице, а у них на четвёртом этаже, с больной женщиной, которой любой испуг мог стоить жизни. И было ещё одно соображение, холодное и профессиональное: врага, которого не видел в лицо, нельзя ни понять, ни победить.

Он пригнулся и сел на заднее сиденье, и дверь за ним мягко захлопнулась.

В машине было тепло, тихо урчал мотор, и пахло так, как в этом городе, наверное, пахло очень немногим машинам: хорошей кожей, американскими сигаретами и одеколоном, названия которого Громов не знал, но почему-то был уверен, что его не купишь в обычном магазине. Человек в дублёнке сидел свободно, закинув ногу на ногу, и на его запястье поблёскивали тонкие импортные часы на кожаном ремешке. Вблизи ему можно было дать лет сорок пять, у него были мягкие, почти женственные руки, аккуратные усы и спокойные светло-серые глаза, в которых не было ничего, кроме вежливого интереса.

Из динамика под приборной панелью негромко пел Джо Дассен, по-французски, и Громов, который помнил эту песню из собственного детства, с удивлением понял, что в этой машине стоит не обычное радио, а кассетный магнитофон, по нынешним временам вещь почти немыслимая.

— Поехали, Кирилл, — сказал человек в дублёнке шофёру, и «Волга» бесшумно тронулась. — Покатаемся немного, Малинин, подышим воздухом, а то ты, я слышу, совсем пропал, неделю ни слуху ни духу. Сигарету? «Мальборо», настоящие, не болгарские.

— Спасибо, Эдуард, я бросил, — ответил Громов, наугад прибавив полное имя к Костиному «Эдику», и по тому, как тот чуть приподнял бровь, понял, что Лёшка так его, пожалуй, не называл.

— Бросил, значит, — протянул Эдуард, закуривая сам и опуская стекло на палец, чтобы дым уходил на улицу. — Смотрю я на тебя и не узнаю, Малинин. Раньше ты мне в глаза не смотрел, мямлил, потел, всё «Эдуард Семёнович, простите, Эдуард Семёнович, я отдам». А теперь сидишь, как на приёме у министра, и сигарету не берёшь. Что с тобой случилось, скажи мне на милость?

— Много всего случилось, — сказал Громов. — Я, можно сказать, заново родился.

Эдуард Семёнович коротко рассмеялся, будто услышал удачную шутку, и стряхнул пепел в щель окна.

— Заново родился, — повторил он с удовольствием. — Хорошо сказано, надо запомнить. А я вот, Малинин, всю жизнь один раз рождался, зато правильно. Знаешь, почему я на этой машине езжу, а ты на трамвае? Потому что я вовремя понял одну простую вещь. В нашей стране деньги не у того, кто много работает, и не у того, кто много знает, а у того, кто стоит у дверей склада. Я товаровед в аптекоуправлении, сижу на накладных, зарплата сто сорок рублей, как у инженера. А через меня проходит то, за что люди готовы отдать последнее, потому что речь идёт о жизни их близких. И я никого не граблю, заметь, я просто помогаю товару найти того, кому он нужнее. Все довольны. Государство думает, что лекарство ушло в больницу, больница думает, что его вкололи больному, а больной, которому оно действительно было нужно, получает его. Где ты тут видишь преступление?

Громов промолчал, потому что спорить с такими людьми было бесполезно, а про себя подумал о тех стариках-сердечниках, которым Лёшка, по бумагам, вводил импортные ампулы, а на самом деле не вводил ничего, и которые, может быть, как раз в этих ампулах и нуждались.

— Мамаша у тебя, кстати, замечательная женщина, интеллигентная, — заметил Эдуард Семёнович всё тем же лёгким тоном, каким говорят о погоде. — Мы с ней очень мило побеседовали в четверг. И серьги у неё прекрасные были, старой работы, гранат с золотом, такое сейчас не делают. Жаль, в ломбарде за них дают копейки, но ничего, сотню они покрыли.