Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Бой с Федотовым поставили первым в программе дня, чтобы задать тон остальным сравнениям. За месяцы, прошедшие после сентябрьского старта у «Динамо», моя работа с Львом Борисовичем не прекращалась никогда. Три раза в неделю против взрослых разрядников, отдельные занятия на разбор именно той техники, что показал Федотов осенью, длинная атака на грани дистанции с ложным батманом.

Мы встали на исходные места, отсалютовали, надели маски.

Федотов начал тем же приемом, что и в сентябре, длинной атакой с ложным батманом, тем самым, что тогда позволил ему взять два укола подряд. На этот раз я узнал рисунок с первого движения клинка, отступил на полшага раньше расчетного и встретил батман не защитой, а контрдвижением.

Тем самым темпом, что отрабатывали зимой специально под этот прием. Вспыхнула лампочка.

– Туше Громов. Один‑ноль.

Федотов не показал разочарования, вернулся на исходную, чуть изменил манеру. Начал с короткой разведки, не пошел сразу в атаку, прощупывая, что изменилось за прошедшие месяцы.

Второй укол взял он сам, простой прямой атакой, на которую я среагировал чуть позже расчетного времени, все‑таки волнение первого дня контрольного старта сказывалось сильнее обычного.

Счет качался туда‑сюда весь бой, ни один из нас не позволял себе больше одного укола подряд. Мы оба помнили сентябрьский счет и готовились именно к этому противостоянию месяцами, а не от случая к случаю.

Решающий укол дался мне на исходе времени боя, когда усталость от плотного контакта клинков сказалась на реакции обоих. Федотов провел серию ложных движений кистью, той манерой, что напоминала грузинскую школу Гелашвили, только исполненную жестче и суше.

Я не поддался на обманное начало, дождался настоящего перевода и встретил его прямым уколом на встречном движении.

– Туше Громов. Пять‑четыре. Бой окончен.

Федотов снял маску, дыхание его сбилось сильнее обычного. Он протянул руку без досады, с той же сдержанностью, что и в сентябре.

– Реванш не взял, – отметил он коротко. – Ты учел мой зимний батман. Быстро учишься.

– Ты тоже сменил манеру под конец, – ответил я, пожимая ему руку. – Это едва не сработало.

Плавание прошло с минимальным перевесом в мою пользу, три секунды разницы на дистанции, которые Тишин, если верить услышанному краем уха от одного из кандидатов, отдельно отметил в протоколе.

Не решающая цифра сама по себе, но складывающаяся в общую картину сезона, где технику плавания я продолжал держать на уровне, а физическая мощь Федотова со временем сравнивалась с наработанной за зиму школой.

Стрельба прошла без сюрпризов, я набрал сто девяносто очков из двухсот. Чуть ниже подольского рекорда годичной давности, но стабильно высокий результат, подтверждающий то самое качество, что комиссия отметила еще в сентябре у «Динамо».

Федотов на этот раз держался ровнее, чем осенью под давлением наблюдателей федерации, сто восемьдесят четыре балла, разница не критичная, но заметная.

Манеж при базе тот самый, где ноябрьским утром сломал ногу Карпенко. Опилки заменили полностью после того случая, судя по свежему, ровному цвету покрытия, без единого следа старого, слежавшегося слоя.

Жеребьевка развела лошадей случайным образом среди резервного состава конюшни ЦСКА, ни одна из закрепленных за конкретными кандидатами. Мне досталась гнедая кобыла по кличке Стрела, незнакомая, из числа лошадей, использовавшихся для тренировок разных всадников поочередно.

Темперамент на табличке денника значился как «требует уверенной посадки», формулировка расплывчатая, ничего толком не объясняющая, кроме общего намека на непростой характер.

Я подошел к деннику так, как приучил себя с самого начала работы с лошадьми, не сразу в седло. Положил ладонь на шею, дал кобыле обнюхать рукав, постоял так минуту, не торопясь, хотя время перед стартом поджимало, судья у входа в манеж уже дважды поглядывал на часы.

Стрела повела ухом в мою сторону, не напряглась, приняла присутствие спокойно, хоть и без особого расположения.

В седле кобыла оказалась резче обычного, требовала постоянного внимания к посадке, чуть заваливалась на повороте, если не удерживать корпус собранно. Значит это и есть то самое «требует уверенной посадки», о котором предупреждала табличка.

Федотов на своей жеребьевочной лошади, темно‑рыжем мерине с характеристикой «спокойный», начал маршрут раньше меня. Судя по доносящимся из‑за манежа звукам, прошел первые препятствия ровно, без штрафов, судя по отсутствию возгласов судей у барьеров.

Маршрут нам поставили из двенадцати препятствий, с двойной связкой на повороте, тем же широким оксером в середине, как и испытывали кандидатов еще год назад на первенстве среди юниоров, только высоту подняли ближе к взрослому нормативу.

Первые пять препятствий я прошел хорошо, придерживая Стрелу на подходах, отпуская перед отрывом, компенсируя ее резкость собственным спокойствием в поводу. На связке из двух барьеров кобыла чуть занесло на повороте, я потерял четверть темпа, но жердь к счастью, не задел.

Широкий оксер в середине маршрута мы взяли с запасом, кобыла неожиданно собралась плотнее, чем на предыдущих препятствиях, будто именно широкие прыжки давались ей естественнее коротких и техничных связок.

Последние три препятствия мы прошли чисто, без сбоев. Я финишировал без штрафных очков, судья у выхода из манежа кивнул, отметил в протоколе чистый маршрут.

Федотов финишировал тоже без грубых ошибок, но с одним повалом на связке из двух барьеров. Жердь упала в опилки с глухим стуком, слышным даже с трибуны, где сидели немногочисленные зрители из числа резервного состава сборов.

Дистанцию бега поставили на вечер третьего дня, на закрытом стадионе базы, освещенном угловыми прожекторами. Точно так же, как в первый раз, когда я бежал против Голубева три года назад.

По сумме четырех видов я держался с небольшим преимуществом перед Федотовым. Фехтование и стрельба принесли решающий перевес, конкур добавил ровный запас, оставался только бег, где физическое преимущество соперника традиционно перевешивало любую тактику.

Тишин с хронометром стоял у бровки лично, не доверяя эту финальную дистанцию никому из помощников. Знак того, насколько серьезно комиссия относилась к последнему штриху трехдневного сравнения.

Стартер поднял пистолет.

– На старт. Внимание.

Раздался выстрел.

Я пошел темпом выше обычного с первых метров, тем же приемом, что срабатывал против Голубева и Ковальчука. Не не давать сопернику копить силы на характерный длинный рывок финиша.

Федотов ответил тем же темпом, не позволяя образоваться разрыву, физики у него хватало на подобное ускорение без особого напряжения.

Три круга мы прошли плечом к плечу, дыхание частило у обоих одинаково, никто не уступал ни метра дистанции без борьбы. На последних трехстах метрах Федотов начал отрываться, тем самым мощным накатом, каким брал верх еще в сентябре у «Динамо».

Физическая разница между двадцатилетним взрослым спортсменом и восемнадцатилетним юниором сказывалась именно здесь, где никакая тактика не заменяла годы наращенной силы.

Я финишировал вторым, отдав около семи секунд, меньше, чем ожидал по прежним раскладам, но недостаточно, чтобы изменить общий баланс, накопленный за первые четыре вида программы.

Тишин после финиша забрал протокол у секретаря, ушел с ним в кабинет при манеже, не сказав никому ни слова. Час прошел в тишине жилого корпуса. Кандидаты разошлись по комнатам, никто не обсуждал вслух возможный исход, будто разговоры о результате могли как‑то повлиять на решение, уже принимаемое за закрытой дверью.

Никитин сидел на койке в своей комнате, разложив на коленях блокнот с собственными расчетами по всем пяти видам, но не произносил прогнозов вслух, за годы совместной работы он выучил правило не озвучивать предположений там, где решение зависело не от него.

Через час дверь кабинета открылась. Тишин вышел в коридор, окликнул по фамилии, не Федотова, не общий список, а конкретно меня.