Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Инструктаж вел человек в штатском костюме, представившийся коротко, без уточнения ведомства, хотя по манере говорить, по паузам между фразами, по общей манере контролировать внимание зала легко угадывалась принадлежность к органам, обеспечивающим безопасность советских делегаций за рубежом.

– Товарищи, – начал он, – вы едете представлять страну на международной арене, где за каждым вашим шагом будет наблюдать не только спортивная общественность, но и представители буржуазной прессы, заинтересованные в любом поводе опорочить советский спорт и советский образ жизни. Поэтому правила поведения обязательны для неукоснительного соблюдения.

Дальше следовал перечень. Не покидать расположение делегации в одиночку, не вступать в разговоры с незнакомыми лицами без крайней необходимости. Все контакты с иностранными журналистами согласовывать с руководителем делегации заранее, не принимать подарков от посторонних людей, не обсуждать внутреннюю политику страны с кем бы то ни было, включая соотечественников из других социалистических государств.

– Отдельно, – продолжил инструктор, – о финансовой дисциплине. Валюта выдается ограниченно, расходуется строго по назначению, все покупки сверх выданной суммы запрещены категорически. Попытки приобрести или обменять валюту у частных лиц, минуя официальные пункты, будут расцениваться как серьезное нарушение с соответствующими последствиями по возвращении на родину.

Сидевший рядом гимнаст из Ленинграда, судя по возрасту уже опытный участник международных стартов, шепнул тихо, не поворачивая головы:

– Каждый раз одно и то же говорят. Как будто в первый раз едем.

– А вы часто ездите?

– Третий выезд у меня. Слово в слово повторяют инструктаж, я уже наизусть знаю.

После общей части инструктажа нас развели по группам для отдельного разговора с прикрепленным к каждой дисциплине сопровождающим, тем самым человеком, что должен был находиться при делегации все время пребывания в Монреале, следя одновременно за организационными вопросами и общей дисциплиной группы.

Вечером того же дня, уже в поезде обратно в Пензу, Никитин, сидевший напротив у окна, впервые за долгое время выглядел не сухо‑деловым, а как будто уставшим. Будто все эти переживания накапливались в нем не за один день, а за месяцы хождения по инстанциям.

– Знаешь, что я тебе скажу, – произнес он, глядя на мелькающие за окном подмосковные огни. – Спортивная часть подготовки у меня всегда была понятной. Тренировка, результат, протокол, все на своих местах, логика простая и честная. А вот эта часть, – он кивнул куда‑то в сторону, будто имея в виду весь пройденный за последний месяц бюрократический путь, – эта часть меня утомляет больше, чем любые пять видов программы разом.

– Зато сейчас почти все позади.

– Почти, – согласился Никитин, – осталось дождаться финального решения. Документы поданы, форма подогнана, комиссии пройдены, инструктаж получен. Дальше только ждать письма с уведомлением.

За окном темнело, поезд шел ровным ходом через ночные поля, огни редких деревень мелькали и пропадали в темноте, оставляя после себя только стук колес да негромкий разговор соседей по плацкартному отсеку, обсуждающих что‑то свое. Мы вышли в пензенском вокзале под утро, когда небо только начинало сереть над крышами привокзальных построек.

Разошлись у выхода на площадь, Никитин домой, на Карла Маркса, я в общежитие на Кирова, договорившись встретиться днем, для разбора дальнейшего расписания тренировок.

День прошел обычно в тренировках. К вечеру, как и договаривались, отправился в облспорткомитет, ожидая застать Никитина за очередной сверкой протоколов и планов.

В коридоре второго этажа было непривычно тихо. У двери кабинета номер двадцать четыре толпилось несколько человек.

Лев Борисович, стоявший неподвижно, лицом к стене, будто разглядывал что‑то на штукатурке. Захаров, тренер по стрельбе, с шапкой в руках. Секретарша облспорткомитета, прижимающая платок к глазам.

Никто не произнес ни слова, когда я подошел ближе. Лев Борисович обернулся первым, посмотрел долгим, тяжелым взглядом, каким прежде никогда не смотрел, ни после побед, ни после поражений на дорожке.

– Леша, – сказал он тихо и голос у него сорвался в конце. – Ночью. Дома. Сердце снова. Скорая приехала, но уже поздно было.

Дверь кабинета была приоткрыта. За столом, там, где всегда сидел Никитин с кипой протоколов, теперь стояли двое незнакомых мужчин в темных пальто.

Они тихо переговариваясь между собой. На краю стола, аккуратно сложенная, лежала та самая папка с планом моей поездки на Олимпиаду, которую Никитин впервые показал мне во время наших первых встреч.

Самого Никитина нигде не было.

Глава 17Прощание

Комиссию по организации похорон облспорткомитет собрал уже во вторник, на следующий день после того, как рабочий кабинет номер двадцать четыре опустел. Так распорядился председатель комитета, объяснив секретарше коротко.

Никитин заслуженный тренер РСФСР, участник войны, воспитавший не один десяток спортсменов союзного уровня, хоронить нужно как положено, с почестями, а не наспех.

Гражданскую панихиду назначили на четверг, в актовом зале спорткомитета, том самом, где меньше года назад читали протокол Подольска и вручали грамоты за первое место на первенстве СССР. Теперь зал выглядел иначе.

Стулья сдвинуты к стенам, посередине постамент, задрапированный красной тканью, венки вдоль обеих сторон, разложенные по инструкции, какую соблюдали, видно, во всех подобных случаях по всей стране. Сначала от коллектива, потом от воспитанников, потом личные, от родных и близких друзей.

Я пришел к девяти утра, за час до начала, вместе с Львом Борисовичем. Тот заехал за мной на общежитие, на своем стареньком «Москвиче», всю дорогу молчал. Только один раз, притормаживая у светофора, произнес негромко: «Держись, Леша. Сегодня трудный день, но его нужно пройти достойно, как он бы этого хотел».

В зале уже суетились работники комитета. Расставляли стулья, проверяли микрофон для траурного митинга, кто‑то из хозяйственной части раскладывал на отдельном столике орденские подушечки с наградами покойного, среди которых узнал орден Красной Звезды и несколько медалей. О них я прежде никогда не расспрашивал, зная лишь общий факт фронтового прошлого тренера, потерявшего руку где‑то на войне, но не подробности.

Гроб внесли в половине десятого, установили на постамент, лицом к залу. Мать Никитина, невысокая пожилая женщина в темном платке, села в первом ряду, рядом с ней несколько родственников, приехавших, судя по разговору, из‑под Тамбова, откуда родом был сам Никитин.

К десяти зал заполнился до отказа, пришли тренеры со всей области, судьи, знакомые по многочисленным стартам люди, воспитанники разных лет. Начиная от седовласых мужчин под пятьдесят, что тренировались у Никитина еще молодыми, и заканчивая совсем юными разрядниками из младших групп ДЮСШ, приведенными специально, чтобы отдать последнюю дань уважения человеку, стоявшему у истоков областного пятиборья.

Захаров стоял у самого постамента, в парадном костюме с орденскими планками, каких прежде на нем не видел. Оказывается, он тоже воевал, только никогда об этом не упоминал на тренировках. Считал, видимо, что стрельба по мишеням и стрельба на фронте вещи слишком разные, чтобы смешивать одно с другим в разговорах с юниорами.

Траурный митинг открыл председатель облспорткомитета, поднявшись к микрофону с листком в руках. Хотя, судя по тому, как он держал бумагу, не заглядывая в нее, слова давно знал наизусть, произносил их не в первый раз за карьеру подобных прощаний.

– Товарищи, – начал он, и голос его разнесся по притихшему залу через колонки, установленные по углам, – сегодня мы прощаемся с человеком, отдавшим спорту тридцать с лишним лет жизни. Виктор Семенович Никитин прошел войну, потерял руку в боях под Курском, но не сломался, не отступил от главного дела своей жизни, воспитания молодежи через спорт.