Их было немного. Двое проехали вперед. Передовой дозор. А основная группа всего двенадцать всадников, но они не ехали плотной лавой, как привыкли кавалеристы, а держались рассредоточено. На партизанский отряд тоже не походили. Хотя бы по причине единообразия внешнего вида, свойственного людям сугубо военным.
Ловец, залегший на краю обрыва, сразу заметил разницу. Эти всадники двигались иначе, чем обычные кавалеристы. В них чувствовалась выучка, дисциплина. Но не кавалерийская лихость, а та особая собранность и осторожность, которая отличает бывалых бойцов.
Все они внимательно осматривались и старались пускать коней точно друг за другом, чтобы оставалось меньше следов на снегу. Попаданец напряженно соображал: «Кто же это такие? Автоматы наши, характерные „ППШ“, но их вполне могли использовать и немецкие диверсанты. Да и кавалерия своя у немцев есть. Неужели решили враги под покровом темноты пробраться в Угру, чтобы совершать диверсии?»
Заняв позицию над обрывом, он мог легко перестрелять всех этих всадников из своей «Светки» без всякого вреда для себя. Да только что-то заставляло попаданца на этот раз засомневаться. Не было уверенности, кто же перед ним? Враги, вооружившиеся советскими автоматами, или все-таки свои? Возможно, какая-то группа конных разведчиков?
В этот момент, как назло, прямо над головами Ловца и Ковалева хрустнула ветка на разлапистой елке, прогнувшись под тяжестью снега, отчего произошел маленький снежный обвал. Два передних всадника услышали звук и остановили коней, приглядываясь и прислушиваясь. Человек, который ехал вторым, что-то показал остальным жестами. Двое всадников спешились, остальные подняли оружие, направив его в сторону лежки Ловца. Два человека полезли на речной откос, обходя с двух сторон, чтобы проверить.
Ловец выругал себя последними словами. Надо же было так вляпаться! Тепловизор — вещь хорошая, но против складок местности и он бессилен! Речка шла в этом месте под крутыми берегами, которые нависали, экранируя тепло. А он, умник, расслабился, понадеялся на технику, да еще и задел случайно проклятую ветку! И вот результат — теперь уже по нему работают, причем грамотно, с охватом флангов.
— Лежим тихо, — шепнул он Ковалеву одними губами. — Не дергаемся. Если что — я работаю первым. Ты прикрываешь.
Ковалев лишь чуть заметно кивнул, глядя в оптический прицел своей трехлинейки, проговорил шепотом:
— Сзади нас мои разведчики. Прикроют, если что.
Ловец, не отрываясь от окуляра своего тепловизионного прицела, укрепленного поверх «Светки», внимательно следил за поднимающимися фигурами. Двое. Идут аккуратно, не спеша, используя каждое деревце, каждый выступ, каждую тень. Опытные. Очень опытные. Немцы так не умеют двигаться ночью. Свои? Но если свои, то чего тогда стволами ворочают? Может, какие-нибудь конные диверсанты из бывших белогвардейцев?
Второй всадник, тот самый, что подавал знаки, вдруг поднял руку. Фигуры на склоне замерли. Тишина стояла такая, что Ловец слышал, как внизу, под обрывом, похрустывает снег под копытами лошадей, переступающих с ноги на ногу. Луна снова спряталась за облако, и темнота стала совсем непроглядной.
— Эй, наверху! — негромко, но отчетливо позвал всадник. Голос был спокойный, без нервозности, но твердый. — Слышу вас. Отвечайте, кто такие, или стрелять будем.
Ловец замер. Голос незнакомый, но интонация… Интонация человека, который привык командовать и не привык, чтобы его приказы обсуждали. И главное, — говорит по-русски чисто, без акцента.
— Свои, — так же негромко ответил Ловец, не меняя позиции. — А вы кто будете?
— Здесь я спрашиваю, — усмехнулся всадник внизу. — Вылезайте по одному, с пустыми руками. И без глупостей. У меня люди опытные, по кустам не мажут.
Ловец быстро прикинул варианты. Несколько разведчиков Ковалева на этом фланге позади них. Смирнов с группой автоматчиков метрах в двухстах позади, на лыжне в лесу. Если начнется стрельба — подоспеют минуты через три.
Между тем, всадники еще больше рассредоточились. Их автоматы нацелены, стволы смотрят вверх. Успеют его с Ковалевым изрешетить с разных сторон. Плюс эти двое на склоне — сидят в тридцати метрах справа и слева за изгибами обрыва. Думают, что идеальная засада. Профессионалы чертовы…
— Ага, прямо сейчас разбежался выходить, — отозвался Ловец. — Ты сам у меня под прицелом, а бью я без промаха. Да и спину мне есть, кому прикрыть, в отличие от тебя.
Внизу повисла пауза. Потом всадник, что говорил, вдруг коротко хохотнул — не нервно, а скорее одобрительно.
— А ты смелый, — сказал он. — Или дурак. Но судя по тому, что мы вас раньше не засекли — на дурака не очень похож. Слушай сюда, верхний. Я майор Жабо, командир партизанского полка особого назначения. Иду в Угру, ищу партизан Грозы и отряд Ловца. Если ты из их людей — назовись, и разойдемся по-хорошему. Если нет — пеняй на себя.
Ловец чуть не рассмеялся от неожиданности. Вот так встреча! Только несколько часов назад Гребенников предупреждал о Жабо, а Угрюмов в своей радиограмме советовал установить контакт — и пожалуйста, собственной персоной, посреди ночи, по замерзшей речке этот майор движется в сторону Угры.
— А если я и есть Ловец? — спросил он, не меняя интонации.
Снизу снова последовала пауза, потом тот же голос, но уже с явным интересом произнес:
— Тогда назови свою фамилию и звание.
Ловец назвался:
— Капитан Епифанов, позывной «Ловец». А вы, товарищ майор, похоже, действительно тот самый Жабо, про которого мне рассказывали. Но прежде, чем мы продолжим знакомство, уберите своих людей с флангов. А то неровен час, пальнут с перепугу.
Жабо хмыкнул и коротко свистнул — два раза по-птичьи. Фигуры на склоне замерли, потом начали медленно спускаться обратно, опустив оружие.
— Порядок, — сказал Жабо. — Теперь давайте посмотрим друг на друга. Вы все-таки младше по званию. Потому вы ко мне спускайтесь.
Ловец передал «Светку» Ковалеву, чтобы не светить необычным прицелом перед Жабо, шепнул разведчику:
— Если что со мной — прицел уничтожить гранатой. И Смирнова предупреди, чтобы был наготове.
Попаданец не знал, знаком ли Жабо с прежним Епифановым. Потому нервничал. Ведь вполне могли они быть хорошими знакомыми… Тем не менее, Ловец поднялся, отряхнул снег с маскхалата и, осторожно ступая, начал спускаться к реке.
Жабо спешился и стоял у коня, скрестив руки на груди. Это был мужчина чуть выше среднего роста, крепкий, подтянутый, с характерной выправкой кадрового военного. Луна, вновь показавшаяся из-за облаков, своим неверным светом лишь подчеркивала резкие черты, волевой подбородок, глубоко посаженные глаза, которые даже в темноте, казалось, сверлили насквозь. Белый маскхалат сидел на нем ладно, не стесняя движений, автомат висел на груди так, чтобы можно было начать стрелять за доли секунды.
Ловец подошел ближе, остановился в паре шагов. Несколько мгновений они разглядывали друг друга. Два командира из НКВД, два человека, которых война забросила в глубокий тыл врага и поставила перед выбором: выжить или умереть, но сделать свое дело. Попаданец волновался, что не признает его Жабо за Епифанова. Хоть он за эти дни уже отрастил усы, да и в неверном лунном свете четкость черт физиономии все-таки скрадывается, но, если они все-таки знали друг друга, то дело может закончится плохо… Пограничники очень внимательны, особенно из ОСНАЗа…
— Капитан Епифанов, — первым нарушил тишину Жабо, и в голосе его уже не было той командной жесткости, только усталость и любопытство. — Наслышан о вас. Видел на фотографии в личном деле перед отправкой… Рад встрече, но, честно говоря, не думал, что встретимся при таких обстоятельствах…
— Взаимно. Я тоже слышал о вас, товарищ майор, — попаданец пожал протянутую руку, радуясь, что Жабо все-таки не знал лично прошлого Епифанова, рукопожатие у пограничника было крепким, сухим и сильным. — Гребенников сказал, что вы только приступили к формированию полка. А вы уже здесь, да еще ночью, верхом. Быстро вы!
