Патриот. Смута. Том 13 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Проехал мимо коробки пикинеров Серафима.

Люди кланялись, шапки снимали.

Ну а перед всей моей ратью, как я и приказал, были поставлены на колени, раздетые до нательного белья, босые пленные. Руки их были связаны за спиной. Лица полны злобы и отчаяния.

По центру стоял Тренко со своими конными, бронными сотнями. Поредела рать. Примерно треть, если так посмотреть не считая, потеряно. Может кто просто лошади лишился или ранен легко. Тут разбираться надо.

Сам Тренко сидел в седле и говорил о чем-то с Прокопием Ляпуновым. Оба выглядели усталыми и помятыми. Конь под моим замом был другой. Видно, первый пал и пришлось ему искать то ли трофейного, то ли второго своего, какого-то заводного. Скорее первое, потому что в бою ему вряд ли кто-то подвез из лагеря скакуна. Ляпунов смурной был невероятно. Зерцальный доспех насчитывал несколько вмятин, а левая рука висела плетью.

— Здравствуйте, собратья. — Проговорил я.

— Здрав будь, господарь, Игорь Васильевич. — Проговорили они в унисон, глядели на меня.

— Чего смурные такие? Победа же? — Понимал я, что победа далась тяжело, но стоило подбодрить их как-то, узнать, что и как.

— Пало много. — Вздохнул Тренко, подтверждая мои мысли. — Бой тяжелый был.

— Брата помянуть вечером надо… — Тяжело, медленно, проговорил Прокопий.

Я шапку стащил с головы. Все же без головного убора в это время, да тем более мне, считай царю, вообще никак. Если шлема нет, приходится шапку таскать. Хоть и жарко в ней.

— Соболезную твоей утрате, Прокопий Петрович.

Лицо его выражало скорбь. Он помолчал, ответил.

— Спасибо, Игорь Васильевич. Спасибо тебе. Победа, да. Только. — Он кивнул в сторону собранных пленных панов. — Не пойму я, чего ты задумал.

— Паны понять должны, увидеть своими глазами, что сила Речи Посполитой здесь враз вся иссякла. — Проговорил я. — Это сейчас и сделаем.

С этими словами я спешился, двинулся вперед. Искал глазами бойцов, которые должны были мне сюда Жолкевского привезти, готового к поединку. Приметили они меня, тоже двинулись к краю моего воинства.

Вышел я сквозь ряд пленных, уставился на замерший в готовности к обороне, шагах в ста пятидесяти, польский лагерь. Вздохнул. Ночка у нас будет та еще… Непростая ночь.

— Царик! — Я узнал голос Жолкевского. — Коль биться решил, прикажи отпустить!

Его тоже сквозь ряды моих людей и пленных вывели трое. Удерживали. Он смотрел зло, с прищуром.

Глава 8

Я взглянул на своего поединщика.

— Ну что, накормили тебя, напоили? Хорошо ли обращались?

Он ощерился, промолчал.

— Ну раз молчишь, значит соблюсти должны некоторые условия. Вестового к твоим панам пошлем.

— Что за балаган ты здесь устроил, царик? — Процедил он сквозь зубы. — Ты что, правда решил биться со мной?

— Да, я же звал тебя сражаться как рыцари. — Улыбнулся ему. — А ты войско привел, ударил по нам. А мы только встретить тебя, славного пана хотели.

Он понимал что я смеюсь, но, вероятно думал, шустро соображал, зачем мне все это и как мои люди будут сейчас его убивать. Не верил, что я выйду с ним один на один. Он проигравший, я победитель.

— Скажи мне, пан гетман! — Выкрикнул я громко, так чтобы и его сторона, хоть и далеко мы были, но все же слышала хоть что-то. — Скажи! Что с гонцами моими, которых я к тебе посылал?

Он зло улыбнулся, зубы мне показал.

— Убил пан гетман! Убил послов наших! Без всякой жалости!

Воинство мое загудело. Не по нраву такое было им. Все же посланец, вестовой, гонец — это человек некоей силой наделенный, значением, и не по праву смерти его предавать, не по справедливости. Только вот у панов шляхтичей иное понимание чести было. С пикой в дорогих доспехах гонять бездоспешных, а то и пеших, плохо обученных противников — дело богоугодное и славное, а вот получать от них заряды из пушек и мушкетов, совсем иное. Злое и богопротивное.

У каждого своя правда.

Но и у меня она своя.

— Пан гетман! Монастырь твои люди сожгли⁈

— Почем я… — Он скривился, понял, что я все же поймал его. Стену — то он завалил, взорвал. Да и кому еще над святыней надругаться. Не будь их под Смоленском, стоял бы здесь монастырь белокаменный, и под Можайском людей бы больше было. Паломников не от войны бегущих, а святыни посмотреть стремящихся.

— Мои. — Процедил он, глядя на меня исподлобья.

— Сколько деревень вы сожгли под Смоленском! — Продолжал я. — Сколько людей побили! Чего вам у себя не сиделось? У вас земля богатая! Вон, доспехи какие! Мало все вам!

— Кто силен! Тот и в праве! — Выкрикнул Жолкевский. — Мы говорить пришли? Мальчишка! Или биться? Давай! Не томи! Убивай!

Распалялся.

— Я не убийца, в отличии от тебя. — Посмотрел на своих бойцов, стоящих с холодными лицами. — Отпустите его. И знамя тащите.

Сам посмотрел на польский лагерь. Народ там готовился к обороне, но все больше людей поглядывали в нашу сторону. Бой прекратился, мы перестали давить их, атаковать, убивать. Наступило затишье и скопившиеся там понимали, раз вывели какого-то шляхтича, то будет что-то значимое. Приглядевшись, все ляхи, уверен, поймут что это их гетман. Решат ли они его отбить?

Подозвал вестового.

— Собрат мой. Езжай к ляхам, передай, что гетман их у нас в плену и что биться он будет со мной, господарем и воеводой Русским, как требует обычай. Божий суд или как это у шляхты называется.

Повернулся к гетману, улыбнулся криво и проговорил:

— Обвиняю тебя, гетман! Обвиняю и войско твое! Обвиняю в том, что разорение земле моей сотворили! Монастыри жгли! Людей били! Грабили! Рыцарями звались, а вели себя, как воры!

— Сам ты… Вор! — Взревел Жолкевский. Такого обращения шляхтич не потерпел.

— Божий суд решит.

Гонец помчался к польскому лагерю. Над ним развевался лоскут белого полотна. А я махнул Тренко. Тот подошел, поклонился, глянул на гетмана удивленно. Тот продолжал стоять, удерживаемый моими бойцами.

— Если удумают чего во время поединка. Будьте готовы.

— Да, господарь. — Перевел взгляд на шляхтича, проговорил. — Ты бы помолился, пан. Молитва она перед смертью всегда потребна.

В глазах Станислава я увидел непонимание, перерастающее в насмешку. Ему! Одному из лучших рыцарей Речи Посполитой и бояться поединка с этим цариком? Да не смешите. А меня удивило стремление, казалось бы, простого сына боярского из далекого Воронежа, привести великого пана к причастию. Эдакая забота о душе усопшего. Несмотря на все ужасы, сотворенные шляхтичами на нашей земле, Тренко не раздумывая предложил одному из их лидеров покаяться и помолиться. Все же дела духовные для русского человека выше мирских. В очередной раз я это увидел сейчас своими глазами.

Вестовые двинулись по всему строю, предупреждали. От шляхты вернулся озадаченный вестовой, доложил кратко, что весть передал.

— Верните гетману его саблю. — Проговорил я спокойно. Сам достал свою баторовку. Ту самую, свою старую, красивую, хорошо сделанную. Первое оружие, на которое я руку положил в этом мире. В этом времени.

Не очень она мне нравилась, но против закованного в латы Станислава, только ею и биться.

— Отпустите. — Говорил спокойно. Видел, как за спиной гетмана мои люди притащили его измазанное грязью, кровью, местами прожженное, знамя. От голубого, почти василькового цвета, остались одни воспоминания. Грязно — синяя тряпка с какими-то узорами. Вот на что сейчас был похож гордый стяг рода Жолкевских.

Ну а за моей спиной Пантелей развернул гордое, хоть и побитое пулями, знамя Ивана Великого, Грозного.

— Я думал ты… — Жолкевский смотрел на меня и на лице расплывалась улыбка. — Ты умен. А ты, как я и думал изначально… Мальчишка.

Знал бы ты… Я медленно встал в позицию, не отвечал.

— Без шлемов значит. — Он сделал шаг влево, потом вправо. Крутанул саблей в руке. — Мальчик, тебе каким-то чудом повезло. Я даже не знаю… Не мыслю… Твои воеводы видимо сделали все за тебя. Обманули… — Мотнул головой, сокрушаясь. — Обманули меня. Кто-то из вас, русских, все еще достойный противник. Кто-то придумал весь этот хитрый воинский план и обвел меня вокруг пальца. — Он продолжал вращать саблей и подступать ко мне. — Но ты… Ты царик. Как вы там говорите… Кукла… Воренок, за спиной которого…