Промышленная революция (СИ) - Старый Денис

В сущности, сейчас меня занимал лишь один вопрос: знал ли сам Карл Фридрих о том, что его первый министр уже якобы подкупил Грету, мою ближайшую служанку, и та должна была в ближайшее время меня отравить? Или он только догадывался? А может быть, этот инфантильный герцог и вовсе витает в розовых облаках, напрочь не понимая, какая грязная и кровавая игра творится вокруг него за его же спиной?

Кстати, Грета сейчас весьма состоятельная, относительно ее сословия, дама. Что ей дали, я не забирал.

Да, впрочем, это всё уже не важно. Разве на тех тихих семейных обедах и ужинах, где присутствовал герцог в статусе почти что уже моего зятя, разве там, под звон хрустальных бокалов, не звучали мои недвусмысленные намёки?

Намёки на то, чтобы он урезонил своего зарвавшегося министра, да и сам успокоился, поумерил непомерные аппетиты и принял все те — на самом деле не такие уж и страшные — условия, что я выдвигаю его крохотному герцогству. Тем более, что в обмен на выполнение всех этих условий я твердо обещаю ему и его землям полную военную безопасность.

А он? Он упрямо хотел стравить меня, чтобы огромная Россия проливала кровь своих солдат и воевала с датчанами за какой-то клочок земли — Шлезвиг, который нам абсолютно не уперся и геополитически не интересен.

Нам Голштиния интересна только по тем сугубо прагматичным причинам, которые я уже не раз обозначал. Первое: крепкое сельское хозяйство, их знаменитые голштинские дойные коровы и мощные лошади-тяжеловозы, столь необходимые Империи. И второе, самое главное: уникальная вероятность обхода коварных Датских проливов. По суше. С небольшим, если внимательно посмотреть на географию, расстоянием километров в тридцать-тридцать пять — волоком!

Так что сейчас, нависая над этими побледневшими европейскими интриганами, я так жестко прорабатывал всю эту комбинацию только лишь для одной великой цели. Чтобы Россия больше никогда и никак не была зависима от настроений Копенгагена и узости Датских проливов.

Чтобы, случись завтра какой глобальный конфликт, и, например, та же самая надменная Англия или Франция потребует от Дании наглухо закрыть выход из Балтийского моря русскому военному флоту, мы имели бы свой, суверенный путь. Да, пусть кряхтя, пусть пыхтя, матерясь и трудясь до седьмого пота, перетаскивая корабли по земле, по рельсам, но мы всё же имели бы стопроцентную возможность вывести наш флот на оперативный простор — в Атлантику.

И я не позволю никакому заезжему герцогу сорвать этот план, даже если он касается и его герцогства.

— Господин фон Бассевич, я попрошу вас тихо, не суетясь и не поднимая скандала, просто проследовать за гвардейцами и господином Девиером, — мой голос звучал ровно, почти обыденно, но от этого ледяного спокойствия в воздухе словно повеяло могильным холодом. — Поверьте, это исключительно в ваших интересах. Иначе у вас даже не будет никакого удобного случая, чтобы рассказать всё честно и самостоятельно — без того, чтобы вас предварительно поджаривали каленым железом на дыбе. Ну а если мы с вашим сюзереном всё же договоримся, то весьма вероятно, что вы даже останетесь в живых. Но это, повторюсь, если мы договоримся.

Я сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как краска стремительно покидает лицо голштинского министра, и небрежно махнул рукой в сторону неподалёку стоявшего главы Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера. Тот выступил из тени колонны бесшумно, как хищник. Едва уловимый кивок — и двое дюжих преображенцев в зеленых мундирах уже выросли за спиной Бассевича, взяв его в глухую, непроницаемую «коробочку». Спектакль был завершен идеально.

Признаться честно, можно было бы всё сделать куда менее пафосно и без лишних зрителей. Но у меня сейчас зудело иррациональное желание показать свою абсолютную силу, неограниченную власть, а также полное превосходство над любыми обстоятельствами и жалкими дворцовыми интригами.

Тем более что главным, самым важным зрителем в этом театре одного актера был Петр Алексеевич — внучок мой. Я краем глаза видел, как мальчишка ловит каждое мое слово, как горят его глаза. Пусть смотрит. Пусть впитывает. Пусть считает, что дед — непревзойденный интриган, и учится править железной рукой.

Сколько там мне еще отмерила судьба этого второго отрезка жизни — никто не знает. Волшебства, к сожалению или к счастью, в этом мире я не нашел. Мне пятьдесят два года. Старик. В этом времени и в этих реалиях — это действительно преклонный, опасный возраст, особенно учитывая весь тот чудовищный букет болячек, что достался мне в наследство от предшественника, Петра Великого, с его безудержным пьянством и абсолютно неправильным питанием.

Так что всё — и обучение, и образование Петра Алексеевича, как и переформатирование мозгов ближайших ко мне чиновников — нужно ускорять до предела.

Впрочем, я даже не помню, когда у меня в последний раз было хотя бы три часа свободного времени, чтобы они не были плотно заняты какими-то унизительными, но необходимыми медицинскими процедурами, важным общением, встречами, муштрой наследника или проверками, составлением актов и указов. Всё в делах. Тружусь аки пчела.

«Кстати, — мелькнула в голове неожиданная мысль, — нужно бы к весне обязательно закончить ту краткую брошюру по практическому пчеловодству для крестьянских хозяйств…»

Время словно ускорило бег. Бассевича бесшумно растворили в дворцовых коридорах. Грянула музыка. Уже больше пар решились отправиться в проходку чуть менее затратного в энергии и силах палонеза.

— Ну что, Карл, может, подпишем договор? — обратился я к герцогу через некоторое время.

Мы стояли у края залы, пока гремел очередной танец — торжественный полонез. Я с искренним, отцовским удовольствием наслаждался тем, как грациозно и задорно выплясывает моя младшая дочка, Елизавета Петровна. Казалось бы, польский выход, чужая стать, но она делала это с таким истинно русским, залихватским колоритом и огнем в глазах, что мне это безумно приходилось по душе.

Карл Фридрих молчал, нервно комкая в руках кружевной платок. Он был похож на затравленного зайца.

— Батюшка! — неожиданно, звонко и резко подала голос Анна Петровна.

Она стояла рядом со своим бледным мужем. Шагнув вперед, она решительно взяла его за руку и крепко сжала своими изящными пальцами, открыто, на глазах у всего двора демонстрируя поддержку будущему супругу.

Меня это дерзость в какой-то степени даже умилила. А если копнуть глубже — сильно порадовала, несмотря на то, что это был явный, неприкрытый выпад против меня, против железной воли её батюшки-императора. Зато сразу, с первого взгляда видно, кто в их крохотном голштинском герцогстве будет носить штаны, а кто юбки, кто будет главным в семье. Моя порода. Моя кровь. Ну, или кровь того, чье исполинское тело я занял своим перемещением во времени — теперь уже без разницы. Это моя дочь.

— Батюшка, ты слишком сильно притесняешь герцогство! — щеки Анны пылали от возмущения, грудь тяжело вздымалась под шелком корсета. — Ты же совершенно не оставляешь ему выхода…

Я медленно повернул к ней голову. Мой взгляд потяжелел, стирая с лица остатки благодушной улыбки.

— Дочь, — голос зазвучал глухо, перекрывая звуки оркестра. — У твоего будущего мужа, Карла Фридриха, есть прекрасная возможность в любой момент приказать паковать сундуки и уехать отсюда восвояси. Это его суверенный выбор.

Я сделал шаг к ним, нависая над сжавшейся парой, как скала.

— Но если обстоятельства таковы, что без помощи России он со своими проблемами справиться никак не может… Если Россия будет вынуждена тратить серьезные средства из казны на то, чтобы содержать гвардию Голштинии — а это, знаешь ли, удовольствие не из дешевых, ибо этих проглотов с ружьями еще прокорми да напои… Так вот, слушай меня внимательно. Раз Россия выступает главным гарантом его существования, она и диктует условия. Потому что если эти гарантии не даст Россия, то никто больше в Европе и не подумает предоставлять Голштинии право какого-то там «выбора». Соседи просто порвут вас на куски и прихватят себе герцогство в самое ближайшее время. И никто даже не поперхнется.