Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный

Подлекарь открыл было рот, но Келлер уже шел ко мне.

— Молодец, Вассили, — проговорил он, и злость из его голоса ушла. — Находчивый ты оказался. А чем ты рану есаула обработал? Нарыв так быстро не отпускает. Кровь в нем портится, и он гниет неделями.

— Ничего сложного, господин лекарь. Вода и соль.

— Вода и соль, — повторил Келлер. — А резал чем?

— Засапожником казачьим. Прокалил на углях и остудил в кипятке.

Келлер поморщился, и я не понял, что ему не понравилось больше, засапожник или угли.

— В следующий раз возьмешь ланцет у Кузьмы. Скажешь, я велел. — Он помолчал. — Интересно, Вассили. Мы с тобой об этом еще побеседуем. Жаль, что твой дед не дожил. Ученый, похоже, был муж.

— Царствие ему небесное, — ответил я и перекрестился, повторяя жест, подсмотренный у Бурого.

Немец кивнул и пошел к саням. Начиналась эвакуация.

Обоз тронулся за полдень, и дальше мир сузился до скрипа полозьев, спин впереди и мороза.

Дороги здесь не было. Было направление, по которому прошли первые сани, и колея, которую следующие разбивали в кашу. Люди проваливались в снег по пояс, лошади бились в сугробах, сани застревали, и у каждых застрявших саней неразбериха становилась только гуще.

Самая большая опасность дороги, по моим прикидкам, была не в ранах. Ранами здесь никого не удивишь. Зато холод за один переход мог забрать больше, чем швед за неделю. Тут и пригодились казачья солома и попоны. Лежачие ехали на соломе, под попонами, тулупы пошли на самых слабых, и к вечеру первого дня у меня не замерз насмерть никто.

Такого холода я в прошлой жизни не знал. На мне были чужой тулуп, валенки, и все равно мороз пробирал до костей, а к концу дня я переставал чувствовать пальцы на ногах.

— Давненько таких морозов не было, — жаловался Бурый из саней, где он сидел, укутанный попоной по самые брови. — Я такого с мальства не помню.

На первом ночлеге бирки прошли проверку, которой я боялся больше всего. Разгружали нас чужие, обозные возницы, которые ни меня, ни Кузьму в глаза не видели, и в темноте, при одном фонаре. Я подбежал к первым саням, готовый объяснять, и увидел, что возница, мужик с бородой в инее, уже держит дощечку у фонаря.

— Три зарубки, — проговорил он сам себе. — Стало быть, лежа и за ноги не хватать. Эй, бери его под спину!

Объяснять мне оказалось нечего, и вместо этого я спросил сам.

— Откуда ты про зарубки знаешь?

— Немец ваш, — буркнул возница, не оборачиваясь. — Перед отходом всех нас, возниц, собрал и растолковал, что к чему, и про узелки тоже. А сюда наперед верхового прислал, чтоб знали, кого как снимать. Отойди, служитель, не мешайся.

Я отошел и не мешался. Келлер сделал то, что я собирался делать сам, только раньше и лучше.

Ваньку сняли одним из первых. Ремень на его ноге я оставил свободной петлей еще в избе и теперь проверил повязку при фонаре. Пятно не выросло, пульс на стопе прощупывался, и я велел положить его ближе к костру, но не вплотную.

Куда мы шли, я знал только со слов Кузьмы. На восток, к Березине, где собиралась армия.

Обоз наш оказался далеко не единственным. На второй день к нему пристали еще сани, потом еще, и раненых в колонне стало втрое больше, чем я считал, а при них появились солдаты в охранении, с фузеями за плечами.

По сторонам то и дело мелькали казачьи разъезды, и один раз есаул Чекунов, проезжая мимо, кивнул мне с седла и ушел дальше в снег. Казаки ходили вокруг обоза кругами, чтобы на него не напали с налету, и от этого на душе было чуть спокойнее.

Беда случилась на реке.

Переправа шла по льду, и лед выдерживал, пока на него не въехали сани с лежачими. Треск я услышал раньше, чем крик. Лед под санями разошелся, задок ушел в воду, сани опрокинулись, и несколько раненых оказались в черной воде среди ломаных льдин.

Поднялась паника. Кричали все разом, кто-то звал вытаскивать, кто-то сам лез в воду и тут же выскакивал обратно. Солдаты из охранения бросились к берегу, и я бросился вместе с ними.

Повезло в одном, у берега было мелко, по пояс. Вытащили мы всех быстро, кого-то я ухватил за ворот, кого-то выволокли солдаты, и сани тоже вытянули, только они больше ни на что не годились. Последним шел мужик с ногой на доске, и его я вытянул за эту самую доску. Она была длиннее его самого, за нее было удобно взяться, и нога на ней так и осталась лежать прямо. Если бы не доска, перелом бы на льду разошелся в первую же минуту.

И вот тут началось самое опасное. Мокрый человек на морозе это покойник через полчаса, а до ближайшей остановки было еще идти и идти.

Сопровождавшие обоз солдаты тут же взялись спасать по-своему, дедовским способом, яростно растирать окоченевшие руки и ноги снегом. Вот только знали ли они, что растирание снегом дерет кожу и ничего не греет? Прохор, которого я весь день не видел в хвосте обоза, оказался тут как тут со штофом и уже тянулся к первому вытащенному.

Он откупорил штоф, поднося его горлышко ко рту пациента. Вздумал его хлебным вином поить? Оно ж на морозе расширяет сосуды! Кровь приливает к коже и остывает еще быстрее, так что человек чувствует тепло ровно до того момента, когда замерзает насмерть.

Такая помощь убивала вернее ледяной реки!

— Стойте! — закричал я. — Вы что делаете?

— Спасаем, дурья башка! — рявкнул Прохор, не отрываясь от штофа.

— Скорее прибьете! Снегом кожу растирать нельзя! И вино убери!

— Деды так делали, и мы так будем!

— Только через мой труп.

Прохор засопел и побагровел, но на прямую драку не пошел, потому что на нас уже смотрели солдаты.

— А что ты тогда предлагаешь, служитель? — спросил один из них, с седыми усами. — Что делать-то?

— Сухое тепло, — ответил я. — Мокрое с них долой, все до нитки. Укутать в сухое, и к каждому по здоровому, тело к телу, под общими тулупами. Костер, и горячее питье, какое найдется. И не трясти их, нести тихо.

Кузьма первым рванул раздевать, солдаты принялись выкапывать из саней тулупы, кто-то побежал за дровами. Прохор постоял, посопел и ушел в хвост обоза вместе со своим штофом.

— А деды-то как же? — спросил седоусый, когда вытащенных уже кутали. — Деды снегом терли, и ничего.

— Деды и помирали, — ответил я. — А кто выжил, тот и рассказывал, что снегом спасли. Про тех, кого не спасли, рассказать уже некому.

Солдат подумал, крякнул и пошел подбрасывать в костер.

Повезло нам еще раз. За рекой обоз все равно вставал на ночлег, и до костра было близко. Вытащенных отогрели вовремя, напоили горячим, и к ночи они дышали ровно. Шанс выкарабкаться у них оставался.

Один из них, пожилой мужик с перевязанной грудью, нашел меня у костра.

— Спасибо, служитель, что вытащил, — проговорил он, стуча зубами. — Я уж думал все, помру, в ледышку обращусь.

— Это мой долг, — ответил я. — Не более того.

Бурый, которого пересадили к костру вместе с санями, слышал это и фыркнул.

— Долг у него. Ты бы, брат, поглядел, какой у Прохора долг. Он в хвосте всю дорогу зубами скрипит, а штоф из рук не выпускает. Говорят, обещал тебе припомнить и реку, и ту солому.

— Пусть припоминает, — отозвался я. — Мне не привыкать.

Кузьма, задремавший сидя у огня, вздрогнул, огляделся и снова уронил голову на грудь.

Назавтра мы вошли в небольшую деревню, и Келлер объявил, что здесь мы задержимся на какое-то время. Дорога впереди оказалась занята.

— Драгуны, — услышал я разговор кого-то из солдат.

Мимо деревни на восток шла армия, и это уже было войско, не чета нашему обозу на санях. Эскадроны шли строем, с офицерами впереди, обученные и собранные. Кони в инее, фузеи за спиной, палаши у бедра, и ни один не отставал и не лез вперед. Рядом с нашим обозом это смотрелось другой армией.

Я смотрел на драгунскую часть во все глаза. Передо мной прямо сейчас шла там самая армия с картинок учебников по истории, которая принесла победу в Северной Войне. Та самая армия, что помогла Петру сотворить Российскую Империю из скорлупы отсталого Русского Царства.