Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ) - Ра Дмитрий

Во главе этого длинного стола, на чуть возвышающемся кресле с гербом империи, сидит молодой человек. Император. И скажу так, что с тем человеком, которого я видел ранее на портретах, я бы, честно говоря, его не сличил. Там он больше похож на приличного молодого человека с хорошим фотошопом. А здесь, вживую, он выглядит иначе. Лет тридцать, лицо приветливое, улыбается. Светлые волосы зачёсаны назад, глаза серые, внимательные. Если бы я встретил его на улице, решил бы, что это удачливый менеджер среднего звена, а не самодержец. Ну может, не менеджер, может, обычный аристократ, чуть уставший, чуть надменный. Ему бы ещё корону, но короны, увы, не входят в императорский дресс‑код здешнего времени.

Чуть сбоку от императорского кресла – Белов. По крайней мере, больше так близко с императором быть некому. Да и похож издалека на свой портрет в УНМА: та же прямая спина, тот же чёрный костюм, та же ледяная неподвижность. Стоит, как нерукотворный памятник самому себе.

Включаю «Чтение». Зал наполняется нитями. Сотни линий, тянущихся от каждого к каждому.

Нити Воронцова напряжены, цвета раскалённой меди. Тянутся к Новикову, ко мне, к Лебедеву‑младшему, к Ветрову. К императору – ни одной. Нити Новикова спокойные, тёмно‑синие, с золотистыми вкраплениями – это его деловые связи с партнёрами и союзниками. К императору тянется тонкая, почти прозрачная нить – сухая, служебная, личной симпатии там нет. Лебедев‑младший – нити неровные, с оранжевыми проблесками, которые я понимаю как тревогу. К владыке его нить тонкая, натянута, вот‑вот лопнет. Что касается Ветрова, его нити стального цвета, жёсткие, некоторые как проволока, некоторые как металлические прутья. К императору идёт одна такая, но она оборвана.

Нити остальных говорят сами за себя. Большинство персонажей тянутся к императору толстыми, липкими жёлто‑золотыми нитями – лояльность, надежда на милости. Некоторые источают бледно‑зелёные, там есть и нейтральные, есть деловые. Есть и несколько тёмно‑бордовых – недовольство.

Нити императора серебристо‑белые, с металлическим отливом, пульсируют ровно, как машинный ритм. Не нахожу никаких эмоций, одно только холодное, равномерное свечение, которое даже непонятно как расшифровывать. Такого я не видел ни у одного человека.

У Белова тёмно‑фиолетовые, почти чёрные нити, с редкими пульсациями. Причём, такие же безэмоциональные, как у робота. Тянутся к императору толстым жгутом, но не как от человека к человеку – скорее как кабель тянется к прибору.

– Господин Серпов, – голос у императора мягкий, даже бархатный. – Я наслышан о вас. Глава «Кодекса», эксперт по межмирным аномалиям, а теперь ещё и свидетель по странному делу, которое инициировал князь Воронцов.

Спокойно говорит. Будто не он отдал приказ штурмовать моё поместье. Будто не его дроны висели у нас над головами. Будто я не враг государства.

Он поворачивается к Воронцову.

– Князь, я правильно понимаю, что вы настаиваете на медицинском освидетельствовании моей личности?

– Да, ваше величество, – Воронцов встаёт, но одной рукой держится за подлокотник кресла, будто боится упасть. – На основании Статьи 12 Уложения о Престолонаследии и предоставленных господином Серповым доказательств.

В зале поднимается шум. Главы родов перешёптываются, кто‑то возмущённо качает головой, кто‑то, наоборот, смотрит с интересом. Белов чуть заметно усмехается.

– Доказательств? – Император позволяет себе снисходительную, почти отеческую улыбку. – Каких же, интересно?

Я делаю шаг вперёд, кладу на стол папку с документами. Первая стопка – компромат Волковой. Вторая – собранные факты. Наконец, флешка с видео.

– Ваше величество, – начинаю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри чайник подкипает. – Вот копии финансовых документов «Прометея» с вашими подписями. Переписка старого императора с Канцлером, где вы, тогда ещё наследник, упоминаетесь как «куратор особого сектора». Сводки, доказывающие, что вы знали о «Переплавке» и не препятствовали.

– Это политика, – вставляет Белов. – Господин Серпов пытается подменить юридическую процедуру политическими обвинениями. Статья 12 не о финансировании, а о личности.

– Да, я как раз перехожу к личности, – соглашаюсь я. – С момента вашего воцарения вы ни разу не выезжали из дворца. Вообще. Ни разу. Люди вас не видели – в отличие от вашего отца, который появлялся на людях постоянно. Как говорится, нужны доказательства – спросите у людей, сколько их всего у вас в Империи, кстати, вы помните? Посмотрите записи новостей за этот период – вас там нет, нигде нет.

Император молчит, смотрит на меня с лёгким любопытством. Белов не двигается.

Достаю из папки первый документ.

– Вот накладные на отгрузку медицинских препаратов во дворец за последние два месяца. – Кладу на стол. – Заказы на антигистаминные для наследника прекратились в первый же день после вашего воцарения. А у наследника была подтверждённая аллергия, которая не могла пройти за один день.

Выкладываю второй лист.

– А это – показания сотрудника Канцелярии, пожелавшего остаться неизвестным. В ночь смерти старого императора камеры в вашем крыле отключали на два часа. Официально – профилактика, но это было несанкционированное отключение по приказу сверху.

– Косвенные улики, – Белов делает шаг вперёд, голос давит. – Господин Серпов, вы пришли в Совет с догадками и слухами?

Я не отвечаю. Достаю последний лист.

– И ещё: вы перестали есть форель из прудов Дома Новиковых. – Киваю в сторону Новикова. – Глава Дома готов подтвердить это под присягой.

В зале повисает тишина. Секунда. Другая.

Потом кто‑то из глав родов – не из наших, с другого конца стола – издаёт короткий смешок. За ним второй. Кто‑то кашляет, прикрывая рот, но плечи трясутся. Смех проносится по рядам, негромкий, но отчётливый. Ещё пара человек ухмыляются, не скрываясь.

Воронцов сидит с каменным лицом. Новиков даже не моргает. Лебедев‑младший сжимает перстень. Ветров смотрит прямо перед собой, зубы стиснул, будто терпит боль.

Император молчит. Его улыбка становится жёстче.

– Форель, – тихо повторяет Белов.

– Форель, – подтверждаю я. Ну не рассказывать же им про нити, что они не как у людей. – А также другие факты, которые в совокупности дают основания для сомнений в вашей личности. Поэтому мы и требуем медицинского освидетельствования по Статье 12. И у меня есть прямое доказательство, – отвечаю я и выкладываю флешку.

Воронцов берёт флешку, вставляет в ноутбук. На большом экране за его спиной – ночь, императорский дворец, балкон. Фигура у перил. Слева оптика, справа тепловизор.

– Плановый облёт периметра, – поясняю я. – Недавно, дата указана в углу.

На тепловизоре – почти полное отсутствие инфракрасного излучения. Фигура сливается с температурой фона. Нет теплового следа дыхания. Хотя ночь прохладная – это видно по оттенкам серого вокруг.

В зале тишина. Кто‑то шумно выдыхает. Одна женщина прикрывает рот рукой.

Фигура на записи поворачивается. Тепловой профиль скачкообразно меняется – секунду холодный, следующую горячий, потом снова холодный.

Запись обрывается.

Главы родов замирают, кто‑то переглядывается, кто‑то отводит взгляд. Император смотрит на экран, потом переводит взгляд на меня.

– Фальшивки, – говорит он спокойно. – Всё это – фальшивки, сфабрикованные врагами империи. Господин Серпов, вы разочаровываете меня. Я ожидал от главы «Кодекса» большего ума.

– Это не фальшивки, – возражает Воронцов. – Камеры на беспилотниках проходят калибровку регулярно. Запись подлинна.

– А, так мы говорим о камерах с беспилотников? То есть, о камерах Стрижей, – император усмехается, – которые находятся под контролем Дома, чей представитель сидит в этом зале и, как я слышал, имеет личные основания быть недовольным моим решением о национализации воздушной службы? – Он поворачивается к Ветрову. – Господин Ветров, вы подтверждаете подлинность этой записи?

Майор молчит. Секунда. Другая. В зале такая тишина, что слышно, как потрескивает лепнина на потолке. Стиснутыми зубами он наверное сейчас разгрызет сам свою же челюсть.