Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

– Когда выезжать?

– Двадцать восьмого февраля, поездом до Москвы, дальше рейсовый автобус до базы. Билет тебе выправят через комитет, документы уже собираем.

Вечером на тренировке в тире я рассказал Харченко о сборах. Тот выслушал молча, не отрываясь от журнала учета, потом отложил ручку.

– Три месяца в Подольске это серьезно, – сказал он. – Пистолет там доводить будешь с другим тренером, у них своя стрелковая школа, не хуже нашей, может, даже строже. Готовься, что первую неделю будешь заново привыкать к чужому темпу, командам и другому счету времени на мишень.

– Понял.

– Тренажер бери с собой, деревянный, я тебе новый сделаю взамен, этот пусть остается тут, у меня в шкафу, для следующего ученика.

За неделю до отъезда Лев Борисович устроил дополнительное занятие по фехтованию, три часа вместо привычных полутора.

– На союзных сборах фехтуют шпагой, не рапирой, – напомнил он, поправляя мне хват на рукояти чужой, непривычно длинной шпаги, взятой на время у знакомого тренера из соседней области. – Приоритета атаки нет, любое касание в зачет, обе руки могут получить укол одновременно и оба идут в протокол. Твоя контратака в темп там сработает иначе, чем на рапире.

Я отработал с ним в тот вечер два часа против длинного клинка, привыкая к другой дистанции, другому весу оружия на вытянутой руке.

В день отъезда на вокзал меня провожал только Архипов, у него самого через день начинались сборы по плаванию в другом городе.

– Пиши, если время будет, – сказал он, пожимая руку на перроне. – Хотя знаю, тебе там теперь не до писем будет.

Поезд тронулся под тот же гул, какой я слышал каждый вечер из окна общежития последние три года, только теперь этот гул уходил назад, в прошлое, вместе со всем прежним укладом.

Письмо из союзной федерации современного пятиборья пришло в облспорткомитет в конце апреля, когда до конца сборов в Подольске оставался месяц. Ковригин прочитал его первым, потом позвонил на базу, дозвонился до дежурного администратора корпуса, попросил передать мне лично.

Не по телефону, а на словах через администратора, что нужно приехать в Пензу на два дня, срочно.

Я приехал в субботу вечером, отпросившись у Тишина под предлогом семейных обстоятельств. Тот отпустил без лишних вопросов, только заметил коротко, что понедельник пропускать нельзя, контрольная тренировка перед распределением ролей в команде.

Ковригин встретил меня в кабинете, том самом, где раньше сидел Никитин, только теперь стол выглядел иначе, завален бумагами не по порядку, без прежней аккуратности.

– Плохие новости, – сказал он без предисловий, протягивая мне лист. – Читай сам, я лучше объяснить не сумею.

Письмо оказалось коротким, на треть страницы. Всесоюзная федерация современного пятиборья сообщала, что в связи со смертью тренера, представлявшего кандидатуру Громова А. С. в резерв олимпийской сборной, а также в связи с последующей передачей группы новому куратору, личное дело кандидата подлежит повторному рассмотрению мандатной комиссией на предмет подтверждения преемственности методики подготовки.

Решение о сохранении статуса кандидата будет принято после получения развернутой характеристики от нового тренера, а также заключения врачебно‑физкультурного диспансера о текущем состоянии здоровья на дату не позднее пятнадцати дней с момента запроса.

– Это что значит? – спросил я, откладывая лист.

– Значит, что тебя могут снять с резерва просто из‑за смены тренера, – сказал Ковригин, убрав всю прежнюю жизнерадостность разом, будто она была частью формы, которую он сейчас расстегнул. – Формально придраться не к чему, методику я продолжаю ту же, план твой почти не менял. Но бумага есть бумага, ей нужно подтверждение от меня, а меня они не знают, я в системе новый человек, приехал из Саратова меньше двух месяцев назад.

– Сколько времени дают?

– Пятнадцать дней. Характеристику я напишу сегодня же, ночь просижу, если надо. Но диспансер требует полного обследования, не формальной справки, а развернутого заключения с анализами, кардиограммой, показателями за последний год в динамике. У нас в Пензе диспансер такое обследование делает по записи, очередь на две недели вперед, если не по знакомству.

Я молчал, глядя на письмо, лежащее на столе между нами.

– Есть шанс?

– Шанс всегда есть, – Ковригин потер лицо ладонями, впервые за все время знакомства я увидел его без улыбки так долго. – Но не через очередь. Через связи. У меня в этом городе связей еще нет, два месяца не срок для такого. У Никитина были бы, наверняка были, тридцать лет тут проработал. У меня нет.

В воскресенье я поехал в диспансер сам, без направления, встал у регистратуры к открытию. Немолодая женщина за окошком выслушала просьбу, покачала головой, показала на список, приколотый к стеклу, где моя фамилия могла появиться не раньше середины мая.

Я вышел на крыльцо диспансера, постоял, глядя на пустую улицу, потом вспомнил про Захарова. Тот когда‑то упоминал знакомого врача, вместе воевали, тот теперь заведовал каким‑то отделением в этом же здании.

Нашел кабинет заведующего терапией, постучал. За столом сидел пожилой мужчина в белом халате, с орденской планкой на лацкане пиджака, висевшего на вешалке у двери.

– Вы Захарова знаете? Никиту Сергеевича, тренера из «Динамо»?

– Знаю, – мужчина поднял глаза от бумаг. – Воевали вместе, под Курском. А ты кто ему будешь?

– Ученик его. Стреляю у него третий год.

Я рассказал коротко, без лишних слов, про письмо, пятнадцать дней и очередь на две недели. Мужчина слушал, не перебивая, потом снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

– Валя, – сказал он в трубку, – подготовь мне на понедельник, к девяти утра, полное обследование для одного молодого человека. Да, вне очереди, я объясню потом. Кардиограмма, анализы, все как положено для спортивной комиссии.

Положил трубку и посмотрел на меня.

– В понедельник в девять, третий этаж, кабинет двенадцать. Скажешь, от Матвея Петровича. Заключение получишь тем же днем, к вечеру, я сам подпишу.

Я поблагодарил, вышел из диспансера с ощущением, что земля под ногами перестала уходить вниз, как последние два дня.

В понедельник, вместо контрольной тренировки в Подольске, я провел утро в кабинетах диспансера, сдавая кровь, проходя кардиограмму, выслушивая через стетоскоп немолодого терапевта, задавающего вопросы о нагрузках, режиме, самочувствии за последний год.

К шести вечера заключение лежало у меня в руках, отпечатанное на бланке, с печатью и подписью Матвея Петровича. Характеристику от Ковригина я забрал в комитете, тот вручил ее лично, с извинениями, что не успел напечатать через машинистку, отдал рукописный черновик, переписанный набело его собственной рукой.

– Отправляй сам, срочной почтой, с уведомлением, – сказал Ковригин на прощание. – Я бы отвез, но у меня завтра сборы юниоров в Кузнецке, отменить не могу, там комитет уже расписание утвердил.

Я отправил оба документа в тот же вечер, на московский адрес союзной федерации, заказным письмом с уведомлением о вручении, доплатив за срочную доставку из своих командировочных, выданных на дорогу до Подольска.

Двенадцать дней я ждал ответа, продолжая тренироваться на базе по общему графику, не говоря никому, кроме Тишина, о происходящем. Тишин выслушал коротко, кивнул, сказал одну фразу: «Готовься к контрольному старту, остальное не твоя забота».

На тринадцатый день администратор корпуса передал мне телеграмму, врученную под расписку. Текст короткий, без лишних слов.

Кандидатура подтверждена, статус резерва сохранен, дело передано на дальнейшее рассмотрение тренерским советом сборной.

Контрольный старт назначили на последнюю неделю мая, перед самым завершением сборов. Программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на третье место в команде.

Меня и Федотова, того самого динамовца, что взял верх на сентябрьском старте в Москве.