Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

– Николаич, что там? – крикнул Володя, отбрасывая в сторону пустой диск и пристёгивая новый.

Вот она причина! Одна из ламп вылезла из гнезда. Надо её теперь вставить обратно в гнездо до упора.

– Справа! Справа! – крикнул Володя, но я и сам уже увидел, кто со мной рядом.

Над краем траншеи мелькнула серая фигура. Коля стреляет в упор, и мёртвое тело немца падает прямо на бруствер.

Я провёл манипуляцию и задвинул панель обратно. Но тут же ещё одна такая же серая тень.

Прямо надо мной, на осыпающемся краю бруствера. Немец был в надвинутом на брови стальном шлеме. Его лицо перекосило от ярости, а по щекам были разводы копоти. Он был уже совсем близко, вскидывая для атаки свой магазинный карабин Mauser.

Времени у меня тянуться за пистолетом нет. Я с силой сжал рукоять ножа, которым только что раскручивал винты, и ушёл в сторону с линии огня. В это же время пуля прошла совсем рядом со мной.

Резко подхватив немца за ногу, я стащил его с края бруствера и в этот же момент ударил ножом прямо в горло.

Глаза немца безумно расширились, из горла вырвался хрип, а мои пальцы начала заливать его кровь. Mauser выпал из его рук и он обмяк. Я оттолкнул его в сторону и вернулся к радиостанции.

Я включил тумблер питания. Услышав характерный шум эфира, заново настроил частоту. Только закончил калибровку, как появился в эфире и командир группы штурмовиков.

– Янтарь, Янтарь, ответь 20‑му! Ответь 20‑му!

– На связи 20‑й. Готов к работе! – громко сказал я в микрофон.

В наушниках прорывался плотный треск помех. Штурмовики уже показались над лесом, а танки немцев шли в свою очередную атаку. Я крепко зажал тангенту перемазанными в глине и чужой крови пальцами.

– 20‑й, ориентир – 15. Далее выход на боевой 290°. Цель – колонна «коробочек». Ведомому работать по разрывам, – дал я команду ведущему группы.

– Янтарь, я 20‑й. Понял тебя. Выходим на боевой, – доложил командир штурмовиков.

Я ещё раз приподнялся над бруствером. Сквозь пелену дыма видел двигающиеся в направлении наших траншей угловатые силуэты немецких танков, которые вели огонь с ходу.

Ещё минута, и штурмовики были готовы атаковать.

– Янтарь, я 20‑й. Цель вижу, атакую.

Со стороны Нарышкино нарастал тяжелый, вибрирующий гул авиационных моторов. Следом четверка Ил‑2 с ревом пронеслась над нашими позициями.

Первый залп эрэсами, и они легли точно по одному из танков.

– Правее двести, дальше сто! – подсказывал я ведомому.

Второй Ил‑2 начал пикировать следом. Ещё секунда и из‑под его плоскостей сорвались реактивные снаряды, устремляясь прямо в немецкую бронетехнику.

Земля содрогалась от серии взрывов, перекрывающих лязг гусениц, а нас с братьями накрывало градом кусков земли.

Очередная атака была отбита, а немецкие танки вновь вынуждены были откатиться назад. Следом ещё два таких же наступления оказались для немцев неудачными.

С приближением вечера обстановка несколько успокоилась. Были слышны отдельные разрывы снарядов, но в нашей траншее время как будто остановилось.

Прошла спокойно и ночь. Несколько раз немцы «кошмарили» нас артиллерией, но в атаку не шли.

Под утро я зашёл в медпункт, чтобы проведать Наталью.

Батальонный медицинский пункт десантников размещался в большой землянке позади всех позиций.

Я медленно вошёл в землянку и сразу же попал, как будто в другой мир. В тесном помещении густо смешивались запахи крови, нечистот, рвоты, йода, карболки и табачного дыма.

Операционными столами служили сдвинутые ящики из‑под патронов, накрытые клеёнкой и брезентом. На печке‑буржуйке в ведре кипятилась вода. Бинты сушили здесь же, чтобы пустить их в дело снова.

На полу вповалку лежали десятки раненых в ожидании эвакуации. А в углу под плащ‑палаткой лежали несколько тел умерших бойцов, которых ещё не успели вынести.

В тусклом свете коптилки я увидел и Наталью. Она тихо сидела на ящике у импровизированного операционного стола. В её дрожащей руке тлела папироса, серый пепел с которой падал прямо на залитые кровью штаны.

Я медленно подошёл к ней, не торопясь первым заговорить. Да и не тот был момент.

– Ах да степь широкая. Широка ты, матушка протянулась… – тихо пела молоденькая санитарка, утирая слёзы с лица.

На операционном столе лежал совсем юный паренёк с перевязанными ногами, оторванными по колено. Его открытые глаза неподвижно смотрели в деревянный потолок землянки.

Голос санитарки казался хрустально чистым и был невероятно красивый и… настолько же трагичным. Я с трудом сглотнул тот ком, что образовался в горле.

Девушка ещё продолжала напевать песню, а я протянул руку и осторожно положил ладонь Наташе на напряжённое плечо.

Следом Рубель внезапно подалась ко мне и прижалась холодной щекой к тыльной стороне руки. Её испачканные чужой кровью пальцы судорожно прикоснулись к запястью, намертво удерживая мою ладонь.

– Он просто попросил спеть ему любимую песню о доме. Просто попросил… – тихо сказала Наташа, когда девушка уже закончила петь.

– Держишься? – спросил я, не отпуская плеча Натальи.

– Да. С трудом, но держусь. Ещё одного дня мы не выдержим. Медикаментов нет, раненных положить некуда. Машина забрала только тех, кого ещё можно спасти.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что на полу ещё лежали бойцы, которые с трудом, но дышали. Кто‑то ещё стонал, у некоторых была дрожь и озноб.

– Выходит…

– Все, кого ты видишь…

Ночью я так и не уснул. А уже с самого утра немецкие атаки начались с новой интенсивностью. В очередной раз нам удалось отбиться, но с каждым разом делать это получается всё труднее.

Как и вызывать авиацию.

К вечеру силы меня совсем покинули, и я привалился затылком к сырой глине в окопе. Тело слегка вздрогнуло от холода. Мокрая от пота спина покрылась мурашками, но сил укутаться в лежащую рядом окровавленную шинель не было.

Немного прикрыв глаза, я смотрел вверх. В узкой полоске неба над бруствером уже сгустились осенние сумерки. Солнце почти зашло за линию горизонта, испуская последние лучи этого дня.

От усталости глаза закрылись сами собой. И снова мой сон, который меня не отпускает с первых дней новой жизни.

Голубая линия моря и пикирующий от солнца самолёт. Я маневрирую, уходя к самой земле, вывожу самолёт на вертикаль, и меня прижимает перегрузка. Да так, что не продохнуть. В шлемофоне слышны команды, подсказки и даже немецкая речь. Всё смешалось. Но в этот раз появился какой‑то особенный запах…

– Командир, вы как? – услышал я сквозь сон чей‑то голос.

Открыв глаза, вновь обнаружил себя в траншее рядом с Нарышкино. Передо мной сидел Володя Васильев, быстро орудуя ложкой в котелке и закусывая при этом куском тёмного хлеба.

Я повернул голову вправо и увидел Николая, стоявшего с двумя такими же котелками.

– Нормально всё, Коль. Заснул немного, – ответил я.

– Вот ужин привезли. Перекусите, – протянул он мне котелок с ложкой и кусок хлеба.

От котелка ещё исходил слабый пар, но вот хлеб уже был по твёрдости соизмерим с сухарём. Я взял котелок двумя руками, металл которого был уже едва тёплый.

Внутри плескалась жидкая пшённая каша. Это был знаменитый фронтовой кулеш, покрытый застывающей плёнкой комбижира.

Коля тяжело опустился рядом со мной, опираясь на глиняную стенку траншеи, и сразу же застучал ложкой внутри своего котелка.

Володя, закончивший с едой, достал из кармана куртки сухарик. Он аккуратно сдул с него налипшие крошки махорки, разломал на три части и протянул нам с Колей по кусочку.

– Спасибо. Кушай, Коляныч. Тебе ещё расти надо, – улыбнулся я, отдавая Васильеву кусочек сухаря.

– Спасибо, Андрей Николаич. Это, конечно, не ваша лётная пайка, но жить можно, верно? – сказал Коля.

Я распробовал принесённую мне еду. По вкусу кулеш отдавал гарью и металлом. Но в данную минуту мне этот фронтовой деликатес казался лучшей едой за две моих жизни. Как будто ничего вкуснее и не бывает.