Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ) - "Катэр Вэй"

Мы с Тимофем проводили их до бывшей каморки Манью.

– Удачи, Алексей, – я пожал инженеру руку. – Займите позиции тихо. Ждите моего сигнала. Без команды огонь не открывать.

– Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство, – Осеев кивнул и первым полез в земляную нору. Следом за Алексеем в темный прогал нырнули остальные бойцы.

Вахмистр опустил фальшивые половицы на место.

В начале восьмого пришла и наша очередь. Я, Тимоха, Михаил и шестеро лучших парней, отобранных для штурмовой группы, отправились в медчасть. Я отчего‑то вдруг вспомнил Манью. Девушка сидела сегодня тихо, вела себя исключительно прилично. За весь день ни разу ее не увидел ни во дворе, ни где‑либо еще. Вот и хорошо.

Тимофей зажёг керосинку, наша группа двинулась по узкому коридору быстро и молча.

Спустя двадцать минут выбрались наружу. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть колючего снега. Тимофей плотно прикрыл за нами тяжелую створку тайного входа, тщательно замаскировав её ветками.

– Ну что, господа, – я поправил воротник шубы, – Вперед.

Пока добрались до четвертого разъезда, мороз стал крепче, а обычный снегопад превратился в настоящую бурю. Это уже не радовало. Так‑то черт его знает, сколько придется ждать «летучку».

Остановились на приличном расстоянии от места встречи. Чтобы не пропустить поезд, не попасться на глаза патрулю и в то же время успеть добежать до состава за пять минут. Впрочем, при такой‑то метели мы могли бы расхаживать прямо под носом у японцев, они бы нас нас один черт не увидели.

Плюхнуться в снег и лежать бревном на морозе – верная смерть. Через час околеешь так, что пальцы не согнуть, а через два заснёшь навсегда. Я огляделся, прикрывая лицо рукавицей от бьющей в глаза ледяной крошки.

– Тимоха, командуй, – велел вахмистру, стараясь перекричать завывания ветра. – Окапываемся.

Пластун, для которого зимние ночевки в полевых условиях были делом привычным еще со времён Первой мировой, тут же взял инициативу в свои руки.

– Парни, слушай мою команду! – пробасил он. – Снег до самой земли не рыть! Оставляем подушку в полштыка. Снег, ежели с умом к нему подойти, тепло держит не хуже бараньего тулупа. Перед собой накидайте бруствер, чтоб только глаза да ствол торчали. И снежком сверху хорошенько притопчите, чтоб не осыпался и форму держал.

Работа закипела. Мои люди, орудуя прихваченными с собой саперными лопатками и широкими тесаками, сноровисто вырыли в глубоком кювете вдоль насыпи длинную, неглубокую траншею. На дно мы щедро накидали елового лапника и жесткого кустарника, прихваченного по дороге, чтобы не лежать на промерзшей ледяной корке.

Сверху натянули куски старого, задубевшего на морозе брезента, которым на лесопилке обычно укрывали доски, и щедро присыпали его свежим снегом для маскировки. Получился эдакий неприметный и вполне сносный снежный бункер. Со стороны насыпи нас было совершенно не разглядеть, а плотный бруствер надежно отсекал ледяной ветер, позволяя хоть немного сохранить крохи тепла.

Заняли свои позиции, затаились.

Сам четвертый разъезд в свете бледной, периодически выглядывающей из‑за туч луны, казался местом, забытым богом и людьми. Настоящая мертвая зона. Эдакий замерзший, гниющий труп былого имперского размаха. Голая степь здесь резко обрывалась, уступая место искусственной железнодорожной насып. Две нитки обледенелых рельсов едва угадывались в белой круговерти. Вдоль путей тянулись покосившиеся телеграфные столбы. Ветер дико гулял в проломах кирпичной кладки водонапорной башни, издавая жуткий, утробный вой, похожий на стон огромного раненого зверя.

Чуть поодаль кривилась путевая будка с наглухо забитыми досками окнами. По обе стороны от насыпи тянулись глубокие водоотводные канавы, в одной из которых мы сейчас и прятались. Дальше, метрах в трехстах за путями, темнела глухая стена лесополосы. Там кривые маньчжурские дубы переплетались с густым кустарником. Отличная позиция для Секача. Местечко гиблое, если здесь кого‑то пустят в расход, весной даже костей не найдут – растащат дикие звери.

Тимоха лежал справа от меня. Слева тихонько, стараясь не стучать зубами, трясся Михаил. Грузинский князь не привык валяться в сугробах, даже если они максимально благоустроены, но держался стойко. Понимал, что дело слишком серьезное. Осеев со своими снайперами давно закрепился на водонапорной башне. Надеюсь, Секач и Чжао тоже не подведут.

Грузин судорожно выдохнул. Его колотило так, что я начал всерьез опасаться, как бы этот стук зубов не услышали снаружи.

– П‑павел… – прошептал Манджгаладзе, придвигаясь ближе и стараясь спрятать лицо в поднятый воротник тулупа. – А что, е‑если они не на простом паровозе приедут? Вдруг броневик пригонят? Мы же с нашими винтовками против пулеметных башен вообще ничего не сделаем. Нас тут в этом сугробе и перестреляют, как куропаток.

Я покосился на грузинского аристократа.

– Не пригонят, Михаил. Токуму Кикан работают вчерную, без лишнего шума. Армейский бронепоезд – это слишком официально. Майор Хондзё не станет светить такую махину ради сомнительной контрабандной сделки с белогвардейцами. Успокойтесь. Выпейте глоток из фляги, только один, чисто для разгона крови. Вон, Тимофей прихватил с собой согревающего напитка

– Верно князь говорит, – казак протянул Манджгаладзе небольшую фляжку с коньяком. – Дышите ровнее, ваше сиятельство. Мандраж перед боем – дело понятное, но сейчас надо кровь унять. Пальцами на ногах шевелите, чтоб не отмерзли. И держите винтовку под тулупом, в тепле. Не ровен час, механизм прихватит морозом. В нужный момент вместо выстрела пшик выйдет, а это верная погибель.

Один из наших парней, устроившийся чуть поодаль, напряженно спросил:

– Павел Александрович, а ежели хунхузы нас предадут? Вдарят нам в спину, как только мы японцев пощиплем?

– Не предадут, – уверенно ответил я, – Им это невыгодно. Оружие лучше проверьте, чем задавать подобные вопросы.

Первыми появились семеновцы.

Из плотного снегопада бесшумно вынырнули несколько фигур. Человек десять, не больше. Они грамотно рассредоточились вдоль насыпи. Я прищурился, вглядываясь в их командира. Рослый мужик в добротном полушубке – похоже, тот самый есаул Строгов. Зверев не соврал, подводы остались где‑то в стороне.

Вообще, отряд белогвардейцев выглядел на удивление круто. Это были не обычные бандиты‑оборванцы, каких в Харбине пруд пруди. И не те бестолковые самоубийцы. которые нахрапом лезли на лесопилку. Для встречи с японцами Красильников, похоже, отрядил самых опытных. Серьёзные ребята, прошедшие первую мировую и Гражданскую.

Одеты они были вразнобой: кто в бараньих тулупах, кто в серых кавалерийских шинелях поверх ватников, на головах – лохматые кубанки и папахи. Лица суровые, обветренные до состояния дубленой кожи, усы и бороды густо покрыты белым инеем.

Двигались семеновцы профессионально. По колено в снегу они шли короткими, выверенными перебежками. Каждый чётко знал свой маневр. Строгов отдавал приказы резкими жестами, практически не издавая ни звука. Двое казаков моментально отделились от группы и заняли фланги, укрывшись за кучей промерзших, почерневших шпал. Еще один ловко вскарабкался на покатую крышу путевой будки, слившись с ее темным силуэтом – наблюдатель.

Оружие они держали правильно: пальцы поверх спусковых скоб, чтобы не приморозить кожу к стылому металлу. Затворы у многих были заботливо замотаны тряпицами. У большинства в руках виднелись укороченные кавалерийские «мосинки», но у парочки бойцов я заметил тяжелые маузеры К96 в деревянных кобурах‑прикладах.

– Опытные, – едва слышно выдохнул мне в самое ухо Тимофей, не отрывая колючего взгляда от насыпи. Вахмистр оценивал противника как профессионал профессионалов. – В лобовую с такими сойтись – крови не оберешься.

– Вот поэтому мы в лобовую и не пойдем, Тимоха, – так же тихо ответил я, сдвинув край малахая, чтобы колючий снег не летел в глаза. – Пусть японцы с ними первыми здороваются. Ох, чую, не просто так они по сторонам зыркают. Сами себя накрутили. Видишь, как стволами нервно водят?