Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Здание на Сенатской пропиталось запахом ладана, въевшимся в штукатурку. Оставив Ивана у дверей, где он, скрестив ручищи на груди, мгновенно превратился в живой барельеф, я проследовал в приемную. Там, перебирая четки с методичным стуком, меня поджидал старый знакомый — архимандрит Феофилакт, дядя князя Оболенского.

— Мир вам, Григорий, — произнес он, не отрывая взгляда от костяшек. — Донеслись слухи, что племянник мой хвалится знакомством с вами на каждом перекрестке. Утверждает, будто вы теперь под крылом самого двуглавого орла.

— Стараюсь соответствовать стандартам качества, отче.

— Похвально. Тем не менее, польза бывает разная — земная и духовная. Владыка митрополит желает поручить вам дело, требующее чистоты души.

Кабинет митрополита Амвросия напоминал штаб главнокомандующего, только вместо карт на стенах висели иконы. Сам владыка, старый и очень плохо выглядевший дедок, встретил меня пронзительным взглядом, сканирующим самую суть.

— Приближается Светлая Пасха, — начал он без лишних дипломатических реверансов. — Церковь желает преподнести Государю дар, символизирующий нерушимое единство веры и престола.

По его кивку дьякон, возникший из полумрака, поднес тяжелый ларец.

— Материал для сего дара — исключительный. Он хранится в Особой кладовой Казначейства, но принадлежит истории всего православия.

Вот так. Без предисловий. Сходу в карьер.

Крышка откинулась.

Едва сдержав разочарованный вздох, я уставился на содержимое ларца. На подушке из выцветшего бархата покоился огромный сапфир, темно-синий.

— Сей камень, — голос митрополита приобрел торжественные нотки, — впитал молитвы константинопольских патриархов. Он свят. И мы вверяем его твоим рукам, мастер. Оправа требуется достойная святыни — смиренная, однако величественная.

Вместо благоговения включился профессиональный сканер. Цвет насыщенный, коммерческий, огранка — архаичная «роза», типичная для восточных камней той эпохи. Тем не менее, интуиция тревожно дзынькнула. При боковом освещении, падающем из узкого окна, в глубине минерала проскользнул странный блик. Слишком стеклянный. Слишком жирный. У настоящего корунда иной коэффициент преломления, иная «игра» света, даже при такой примитивной огранке. А здесь какая-то безжизненная масса.

— Владыка, — осторожно начал я, подбирая слова. — Камень древний, с тяжелой судьбой. Проводилась ли геммологическая… то есть, тщательная оценка его нынешнего состояния? Нет ли скрытых трещин или внутренних напряжений? Старые самоцветы капризны, могут не пережить оправу.

Митрополит нахмурился, морщины на его лбу пролегли глубже.

— Камень покоился в казне полвека. Он цел и невредим. Твоя задача — не рассуждать и искать изъяны, а работать во славу Божию. Примешь его завтра, строго по описи. И помни: ты отвечаешь за него головой.

Я мог бы сказать много чего. Но это не тот случай, когда стоило грубить. Промолчу, мне не жалко. Я поклонился.

Когда я покинул кабинет, Иван бесшумно отлепился от стены и зашагал следом. Его тяжелая поступь отдавалась под сводами Синода, заставляя пробегающих мимо монахов испуганно вжиматься в ниши.

Вечером, узнав о заказе, Толстой одобрительно хмыкнул, разливая бордо.

— Ну, Гриша, ты даешь. Церковный подряд, да еще такой камень… Это высшая лига. Теперь ты точно под Богом ходишь, а заодно и под Синодом. Сам Аракчеев зубы сломает, если вздумает тебя кусать.

Он поднял бокал, в котором играло пламя свечи.

— За твой триумф. Ты это заслужил.

Я пригубил вино, но вкус его показался кислым. Тревога не уходила, наоборот — она нарастала, как давление в паровом котле. Завтра приемка. И все мои профессиональные рецепторы вопили, что с этим «заказом» дело нечисто.

Укладываясь спать, я долго ворочался. Тяжелое предчувствие беды — то самое, которое я научился безошибочно распознавать еще в прошлой жизни, — уже скреблось в дверь моей уютной спальни.

Рабочий ритм «Саламандры» сегодня сбился из-за властного, требовательного грохота в парадную дверь. Во двор, панически распугивая местных голубей, по-хозяйски вкатилась карета. Черный лак, агрессивная позолота, четверка лоснящихся лошадей — экипаж всем своим видом транслировал послание о власти, для которой ожидание является личным оскорблением.

Едва я вышел на крыльцо, Иван занял стратегическую позицию у косяка, мгновенно превратившись в монументальный заслон. Вид скрещенных на груди рук-кувалд подействовал на кучера отрезвляюще: занесенный было для удара кнут, предназначавшийся замешкавшемуся Прошке, медленно опустился.

Из недр кареты, кряхтя, выбрались двое. Первым на брусчатку ступил протоиерей — фигура масштабная, облаченная в рясу из сукна высшего качества, с ухоженной бородой и лицом человека, привыкшего повелевать судьбами паствы. В кильватере за ним семенил казначей Лавры — суетливый, дерганый субъект с бегающими глазками, прижимающий к животу ларец так, словно внутри покоился палец Иоанна Крестителя.

— Мир дому сему, — пророкотал протоиерей, вплывая в приемную с грацией ледокола. Тон его недвусмысленно намекал, что само его присутствие освящает эти стены. — Мы с поручением от Владыки. Принимайте, мастер.

Казначей водрузил ношу на стол, поспешно вытирая вспотевшие ладони о ткань рясы.

— Опись, документ о приемке, — затараторил он, выкладывая бумаги веером. — Подпишите здесь и здесь. И, ради Христа, побыстрее, нас ожидают в Консистории.

Игнорируя суету, я взял авторучку и задумчиво повертел ее в пальцах.

— Спешка, отец, не уместна. Открывайте.

Маленький человечек дернулся, словно от удара.

— К чему эти церемонии? Там стоят сургучные печати Казначейства. Камень прошел проверку. Неужто у вас, милейший, нет доверия к официальным экспертам?

— В моем ремесле доверие — непозволительная роскошь. Я верю лишь своим глазам и инструментам. Открывайте.

Протоиерей, нахмурившись, величественно кивнул, казначей щелкнул замком.

Крышка поднялась, явив миру сапфир. На белом атласе камень смотрелся королем: темный, насыщенный индиго, старинная огранка, создающая иллюзию бездонной глубины.

Вооружившись пинцетом и асферической лупой, я подвинул камень так, чтобы лучи солнца попали прямо в сердцевину. Первичный визуальный скан выдал отличный результат: глубокий цвет, бархатистый блеск, достойный королевской сокровищницы. Однако стоило изменить угол атаки луча и заглянуть чуть глубже, как восторг сменился настороженностью.

Внутри кристалла происходила оптическая аномалия. Световой поток, легко пронзивший верхнюю грань, на определенной глубине «споткнулся», изменив коэффициент преломления. Я сфокусировался на рундисте — пояске камня. Едва заметная, тоньше человеческого волоса, линия опоясывала сапфир по периметру.

Многократное увеличение безжалостно обнажило подноготную «святыни». Передо мной лежал не монолит, а классический ювелирный «сэндвич», именуемый дуплетом. Верхний слой — тончайшая пластина благородного сапфира, служащая витриной, а под ней — дешевая подложка из стекла или низкосортного светлого корунда. Между этими слоями, предательски желтея, пролегал клеевой шов. Именно там, в деградировавшем от времени связующем составе, таилась смерть изделия: микроскопические пузырьки воздуха и сетка усталостных трещин. Клей, высохший за века, держал две половины камня на честном слове. Любое термическое воздействие при пайке оправы, вибрация при закрепке или даже резкий перепад температур в помещении — и сапфир распадется на два бесполезных куска.

Выпрямившись, я отложил лупу и перевел взгляд на казначея.

Тот старательно избегал зрительного контакта, изучая пейзаж за. На виске у него пульсировала синяя жилка. Он знал. Я уверен. Этот маленький человек прекрасно знал, что привез мне мертвеца, надеясь спихнуть его на мои руки до того, как начнется необратимый распад.

— Закрывайте, — тихо произнес я.

— Подписываете? — казначей сунул мне документы.

— Нет. Я отказываюсь.

Протоиерей медленно повернул голову в мою сторону.