— Связь. Борис Михайлович, ваши данные.
Встал, раскрыл папку.
— Суммарная продолжительность потерь связи между штабами армий и штабами фронтов за тринадцать суток операции — сорок один час. Причины: обрывы проводных линий шестьдесят процентов, ошибки радистов двадцать пять, неисправность оборудования пятнадцать. Наиболее длительный перерыв: десятая армия, Белорусский фронт — четыре часа двадцать минут, восемнадцатого сентября.
— Это — между армиями и фронтами, — сказал Сергей. — А ниже? Между армиями и дивизиями?
Перевернул страницу.
— Полных данных нет. Штабы дивизий вели учёт перебоев не всегда. По тем рапортам, что собраны: средний перерыв связи между штабом дивизии и штабом полка — от двух до шести часов. В отдельных случаях — до суток.
— До суток, — повторил Сергей. — То есть дивизия двигалась вперёд, а полки внутри неё не знали, куда идут соседи.
Тишина. Найдёнов, сидевший в дальнем конце стола, смотрел в стол.
— Товарищ Найдёнов. Перед операцией вы доложили: семьдесят процентов штатной потребности в радиостанциях, из них шестьдесят процентов исправных. Что изменилось за тринадцать суток?
Найдёнов встал. Тёмные круги под глазами стали ещё глубже.
— Из строя вышло дополнительно четырнадцать процентов радиостанций. Причины: механические повреждения при транспортировке, намокание, отказ питания. К концу операции исправных — менее половины от штатной потребности.
— Менее половины. В операции, где по нам не стреляли.
Найдёнов промолчал.
Повернулся к залу.
— Пусть каждый в этой комнате представит: то же самое, но под бомбёжкой. Проводные линии перебиты в первый час — не собственными колоннами, а авиацией. Радиостанции — под огнём артиллерии. Радисты — контужены. Штаб дивизии переезжает каждые два часа, потому что по старому месту уже бьют. Сколько будет связи? Сорок один час потерь? Нет. Ноль.
Тимошенко пошевелился на стуле. Не возразил — но движение выдало: ему казалось, что Сергей преувеличивает.
— Дальше. Снабжение. — Он раскрыл вторую папку. — Тридцать шестая танковая бригада, Украинский фронт. Отставание от графика шесть часов. Причина: горючее не подвезли. Бензовозы застряли на грунтовке. Горючее доставляли в бочках, на подводах. Танковая бригада, моторы, броня, а горючее едет на телеге.
Тимошенко на этот раз сидел неподвижно, только желвак дёрнулся. Горючее на телегах — его фронт, его проблема. Гродно — чужой участок, но урок общий.
— Четвёртая армия, Белорусский фронт. Перекрёсток у Столбцов. Шестая кавалерийская столкнулась с тыловым эшелоном. Регулировщика на перекрёстке нет — снят командиром полка для другой задачи. Пробка — восемнадцать километров. Три часа.
Закрыл папку.
— Я могу продолжать. Четырнадцать страниц. Мелочи, каждая — мелочь. Грузовик сел на мосту. Радист перепутал позывной. Кухня отстала от батальона. Подвода сломала ось. По отдельности — ничего. Вместе — три дня задержки от графика на обоих фронтах. Против противника, который не сопротивлялся.
Пауза. В зале ни звука. Двенадцать человек смотрели на Сергея и ждали.
— Михаил Николаевич, — Сергей повернулся к Тухачевскому.
Тухачевский сидел чуть в стороне, как всегда — не в центре, не во главе, но так, чтобы видеть всех. Слушал, не записывая: маршал держал цифры в голове и доставал их оттуда точнее, чем другие из блокнотов.
— Вы просили создать группу анализа немецкого опыта в Польше. Что-нибудь есть?
Тухачевский встал. Без папки, без бумаг — говорил по памяти, и память у него была такая, что Шапошников однажды назвал её «штабной».
— Есть. Немцы провели кампанию за восемнадцать дней. Разгром армии в миллион двести тысяч. Потери — шестнадцать тысяч убитых, тридцать тысяч раненых. По любым меркам — блестящий результат. Но дело не в результате, а в методе.
Подошёл к карте — не попросил карандаш у Шапошникова, взял свой, из нагрудного кармана.
— Метод: глубокий удар танковыми группами при непрерывной авиационной поддержке. Связь — ключ. Каждый танк на связи с ротным, каждая рота с батальоном, батальон с полком, полк с авиацией. Время от обнаружения цели до удара по ней: двадцать минут. Двадцать минут, товарищи. Наш цикл четыре-пять часов. Разница в двенадцать раз.
Тухачевский провёл карандашом по карте — не по красным стрелкам, а по невидимым немецким, тем, что прошли неделей раньше по тем же дорогам.
— Поляки проиграли не потому, что плохо дрались. Дрались нормально. Проиграли потому, что каждый их приказ опаздывал. Пока штаб армии реагировал на прорыв — танки были уже в тылу. Пока резервы выдвигались к месту прорыва — немцы уже обошли его и ударили в другом. Война на опережение. Если мы не научимся действовать с той же скоростью — с нами будет то же самое.
Тимошенко поднял руку.
— Михаил Николаевич, позвольте. Поляки — не мы. У нас другие масштабы, другая глубина, другие ресурсы. Немцы прошли Польшу за восемнадцать дней — триста километров. У нас от границы до Москвы — тысяча. Одной скоростью нас не возьмёшь.
Тухачевский повернулся к Тимошенко. Не резко, спокойно — но в глазах мелькнуло то, что Сергей видел у офицеров, слышащих опасную глупость.
— Семён Константинович. Тысяча километров — это не преимущество. Это время, которое мы теряем с каждым днём отступления. Немцы разбили Польшу за восемнадцать дней. Если ударят по Франции — а они ударят, — там будет то же самое, несмотря на линию Мажино и четыре миллиона под ружьём. Потому что глубина не спасает, если армия теряет управление. А управление — это связь. Связь. Связь. Связь.
Три раза. Тухачевский позволил себе повторение — он, обычно говоривший экономно, одной фразой.
— Позвольте, товарищ маршал, — Сергей вмешался прежде, чем Тимошенко успел ответить. — Вы упомянули Францию. Удар на западе ещё не произошёл.
— Произойдёт, — сказал Тухачевский. — Весной. Самое позднее в мае. Немцы не могут стоять на месте. Экономика Рейха работает на войну, если война остановится, экономика рухнет. Удар по Франции — вопрос месяцев.
— Согласен. — Сергей произнёс это спокойно, но внутри — холодок: Тухачевский угадал срок. Май сорокового. Так и есть.
— Вернёмся к нам, — продолжил Сергей. — Гродно.
Тишина. Все знали про Гродно. Не все знали подробности.
— Борис Михайлович. Кратко.
Встал.
— Гродно, двадцатое — двадцать первое сентября. 20-я танковая бригада, комбриг Борзилов. Вошёл в город без пехотного прикрытия, без предварительной разведки, без координации с подходящими стрелковыми частями. Бои продолжались полтора суток. Итоговые потери, с умершими от ран за десять дней после боя: сорок восемь убитых в бригаде — танкисты и мотострелковый батальон вместе, — шестьдесят четыре в 101-й стрелковой дивизии, подошедшей позже. Итого сто двенадцать убитых, двести десять раненых. Шесть БТ-7 сгорело, четыре повреждены.
