Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим

Она подняла на него глаза, и в них была такая бездна нежности, что у него защемило сердце.

— И я тебя люблю, — сказала она. — Очень.

Они легли, прижавшись друг к другу. За окнами шумел ветер, где-то лаяли собаки, а в избе было тепло, тихо и спокойно. Максим закрыл глаза и подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье.

Обычное, человеческое, земное счастье. За которое стоит бороться. За которое стоит жить.

И даже умирать, если понадобится.

Глава 8

Посевная

Май в Сибири — это не тот май, который поют в песнях. Это не зелень и тепло, а грязь, холодный ветер и бесконечная работа, от которой ломит спину и руки не разгибаются. Но для колхозников май — это жизнь. Посевная решает всё: будет ли хлеб зимой, будут ли сыты дети, выживет ли деревня.

Максим встал затемно, как всегда. Наталья ещё спала — вымоталась за вчерашний день, стирала, убирала, возилась с огородом. Он не стал её будить. Тихо оделся, вышел на крыльцо.

Утро было серым, небо затянуто тучами, но дождя пока не было. Ветер гнал по улице пыль и прошлогоднюю листву. Где-то залаяла собака, заскрипел колодец.

Максим глубоко вздохнул. Сегодня начиналось главное испытание. То, к чему он готовился два месяца. Посевная.

Он зашагал к мастерской. Федотыч уже был там, возился с тракторами, прогревал двигатели. Увидев Максима, махнул рукой.

— Всё готово, Сергеич! Трактора заправлены, сеялки проверены, плуги наточены. Можно начинать.

— Люди где? — спросил Максим.

— У правления собираются. Председатель наказ даёт.

— Пошли, послушаем.

У правления колхоза собралась почти вся деревня. Мужики, бабы, даже дети прибежали поглазеть. Председатель стоял на крыльце, в кожаном пальто и кубанке, и говорил речь.

— Товарищи! — голос у него был зычный, командирский. — Сегодня начинаем посевную. От того, как мы поработаем, зависит, будут ли у нас хлеб и картошка зимой. Задания доведены до каждой бригады. Техника готова. Люди расставлены. Прошу работать с полной отдачей. Лодырей и пьяниц буду гнать в три шеи. Всё понятно?

— Понятно! — нестройно ответила толпа.

— Егоров! — председатель увидел Максима. — Подойди.

Максим поднялся на крыльцо. Председатель положил руку ему на плечо.

— Вот, товарищи, смотрите. Это Максим Егоров, мой зам по хозяйственной части. Он всю технику подготовил, он же будет руководить работами в поле. Слушаться его как меня. Ясно?

— Ясно, — уже дружнее ответили колхозники.

— По машинам! — скомандовал председатель.

Толпа загудела, задвигалась, разбредаясь по бригадам. Максим спустился с крыльца и направился к тракторам. Федотыч уже завёл первый «Фордзон», тот тарахтел, выбрасывая клубы сизого дыма.

— Поехали, — сказал Максим.

Колонна тронулась. Впереди — тракторы с сеялками, за ними — подводы с семенами, замыкали — бабы с граблями и лопатами, которые должны были подправлять огрехи. Максим шёл рядом с головным трактором, глядя, как плуги взрезают чёрную, жирную землю.

— Красота, — сказал Федотыч, шагая рядом. — Земля-то какая. Родимая.

Максим кивнул. Он смотрел на эту землю и думал о том, сколько всего она видела. Сколько жизней в неё легло. Сколько ещё ляжет.

Работа закипела.

Первые дни посевной были самыми тяжёлыми. Техника то и дело ломалась — старьё, ничего не поделаешь. Максим метался между тракторами, как угорелый. Один заглох — бежит, чинит на ходу. У второго сеялка забилась — лезет, прочищает, матерясь сквозь зубы. Люди уставали, начинали скандалить, но он умел гасить конфликты — где шуткой, где прикриком, где просто твёрдым словом.

Федотыч оказался незаменимым помощником. Он брал на себя текучку, а Максим занимался сложными поломками. К вечеру они валились с ног, но наутро снова были в поле.

Наталья видела его только утром, когда он уходил, и поздно вечером, когда он приползал, едва живой. Она кормила его, поила чаем, мыла в бане, укладывала спать. И ни разу не пожаловалась.

— Ты герой, — шептала она, гладя его по голове, когда он уже засыпал. — Мой герой.

На десятый день посевной случилась беда. У одного из тракторов лопнул блок цилиндров. Треснул чугун, и двигатель встал насмерть. Федотыч прибежал к Максиму бледный.

— Сергеич, беда. «Фордзон» второй — блок треснул. Всё, каюк.

Максим бросил всё и побежал к трактору. Осмотрел, пощупал, постучал. Трещина была серьёзная, сквозная. В его времени такой двигатель просто заменили бы. Но здесь…

— Есть у нас какой-нибудь металл? — спросил он. — Чугунный лом?

— Есть, — Федотыч почесал затылок. — В кузнице валялся старый котел, чугунный. Толстый.

— Тащи.

Федотыч приволок котёл. Максим осмотрел его, прикинул. Металл подходящий. Можно попробовать сварку. Но сварки не было. Был только кузнечный горн и молот.

— Будем варить кузнечной сваркой, — решил Максим. — Греть до белого каления и проковывать.

— Так это ж… — Федотыч округлил глаза. — Так не делают.

— А мы сделаем.

Они сняли блок, перетащили в кузницу. Максим развёл огонь, раздул меха до предела. Блок грели долго, несколько часов. Когда металл стал почти белым, Максим взял молот и начал проковывать трещину, заваривая её, соединяя края. Удары ложились точно, чугун поддавался, сплавлялся.

Федотыч смотрел на это с ужасом и восхищением.

— Ты колдун, — бормотал он. — Чистый колдун.

К вечеру блок был заварен. Максим остудил его, проверил на герметичность — залил водой, подождал. Вода не текла. Работало.

— Ставь обратно, — сказал он Федотычу. — Завтра утром запустим.

На следующий день трактор завёлся и работал как ни в чём не бывало. Слух об этом чуде разнёсся по всей округе. К Максиму стали приезжать из соседних колхозов — просить помощи, совета, просто посмотреть на человека, который «железо лечит».

К концу мая посевная была завершена. В срок, даже чуть раньше. Поля засеяны, техника убрана на хранение, люди свободны. Председатель, когда подводили итоги, сиял как медный самовар.

— Тысяча двести гектаров, — сказал он, глядя в бумаги. — План перевыполнен на пятнадцать процентов. Ты, Егоров, даже не представляешь, что ты сделал. Если бы не ты…

— Если бы не все, — поправил Максим. — Люди работали как черти.

— Люди, — председатель махнул рукой. — Люди — это да. Но без твоей головы они бы просто горбатились впустую. Ладно, хватит скромничать. Получай награду.

Он достал из ящика стола… паспорт. Настоящий, советский паспорт, с гербом и печатями. Максим взял его в руки, раскрыл. Там была его фотография (сняли на той неделе в сельсовете) и запись: «Егоров Максим Сергеевич, 1909 года рождения, уроженец города Красноярска». 1909-й — ему прибавили семнадцать лет, чтобы не вызывать подозрений.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. Теперь он был человеком. Полноценным, легальным. Не беглецом, не призраком.

— Не за что, — председатель хлопнул его по плечу. — Ты заслужил.

Через три дня в деревню приехали гости. Не простые — из Красноярска, на чёрной легковушке с шофёром. Председатель, увидев машину, аж подскочил.

— Товарищи из города, — сказал он Максиму. — С самого Красноярска. Пошли встречать.

Из машины вышли двое. Один — в военной форме, с нашивками инженерных войск, второй — в штатском, в хорошем пальто и шляпе. Оба с портфелями, оба с важным видом.

— Председатель колхоза «Красный пахарь»? — спросил штатский, протягивая руку.

— Он самый, — председатель пожал руку. — Проходите, товарищи. С чем пожаловали?

— С важным делом, — сказал военный. — Где у вас тут Егоров Максим Сергеевич?

Председатель удивлённо посмотрел на Максима. Тот стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я Егоров, — сказал он.

— Вот это да, — военный оглядел его с ног до головы. — А мы думали, вы старше. Нам про вас такие чудеса рассказывают… Вы, говорят, трактор из мёртвых воскресили, полуторку собрали, посевную образцово провели. Это правда?