Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Разминку начали с сухого режима, без патронов. Стойка, подъем руки, дыхание.

Я вспомнил ту первую вечернюю тренировку с деревянным тренажером. Все было не зря.

Черный квадрат, щелкающая задвижка, Архипов, читающий учебник и щелкающий рукой не глядя, пока сам осваивал чужую, неудобную дисциплину, требующую иного темпа и счета времени, чем привычная винтовка.

Я получил пистолет по жребию. Чешского производства, тяжелее Марголина граммов на пятьдесят, рукоять шире. Ход спускового крючка чуть иной, короче, с меньшим предупредительным усилием перед основным нажатием.

Взвесил оружие в руке, покачал кистью, привыкая к смещенному центру тяжести. Северин Аркадьевич стоял рядом, наблюдал молча, не вмешиваясь без нужды.

– Пять пробных перед зачетом, – сказал он. – Используй их с толком, потом уже не будет права на ошибку.

Я встал на рубеж, поднял руку, дождался включения механизма. Мишень качнулась, повернулась ко мне лицом.

Белый круг с черным силуэтом развернулся навстречу через двадцать пять метров чистого воздуха, освещенного ровным, безжалостным светом ламп под потолком тира.

Я начал стрелять и почти сразу с удовольствием отметил, что пистолет мне попался хороший. То что надо.

Пробная серия прошла на отлично. Пять выстрелов, пять попаданий в зачетную зону, не в яблоко, но близко.

Довольно, чтобы понять характер нового оружия, ход спускового крючка, отдачу в кисть, чуть более резкую, чем у Марголина.

Северин Аркадьевич стоял за спиной с биноклем, коротко комментировал после каждого выстрела.

– Девятка. Восьмерка, край. Десятка. Девятка. Десятка.

Я отложил пистолет на стол перед собой стволом в сторону мишеней, как требовали правила между сериями. Снял руку с рукояти, дал кисти минутный отдых.

– Пробная нормальная, – сказал Северин Аркадьевич. – Оружие подошло без больших сюрпризов. Первая зачетная через три минуты, готовься.

Я стоял у рубежа, разминая пальцы правой руки, вспоминая тот вечер в тире «Динамо», деревянный тренажер с черным квадратом, слова Харченко про подъем‑через‑прицеливание‑спуск, единое движение без пауз, без трех отдельных действий.

Судья на рубеже объявил начало первой зачетной серии.

– Первая серия. Пять выстрелов. Готовность.

Поднял пистолет в исходное положение, ствол вниз под углом сорок пять градусов, палец вне спусковой скобы, дождался команды.

– Огонь.

Мишень качнулась, повернулась лицом. Три секунды на подъем и выстрел, потом уход боком, семь секунд паузы, снова поворот.

Первый выстрел ушел на проходе, через центр, не задерживая ствол на цели дольше необходимого. Хлопок, короткая отдача в кисть, гильза вылетела вправо, звякнула о бетонный пол.

Мишень ушла в паузу. Досчитал про себя до семи, снова подъем.

Второй выстрел так же, через центр, на проходе. Третий, четвертый, пятый в том же ритме, не позволяя себе задержаться на прицеливании дольше отведенного времени, тем самым единым движением, что вырабатывалось два с половиной года с деревянным тренажером, с Архиповым, щелкающим задвижкой левой рукой, не отрываясь от учебника по плаванию.

Судья с биноклем считал результат вслух после каждого выстрела для протокола.

– Десять. Десять. Девять. Десять. Десять.

Первая серия сорок девять из пятидесяти.

Северин Аркадьевич присвистнул коротко, не удержался, тут же взял себя в руки, вернулся к обычному деловому тону.

– Хороший старт. Перерыв три минуты, потом вторая серия.

Опустил пистолет на стол, размял пальцы, чувствуя легкое покалывание в кисти после серии резких отдач. По соседнему рубежу стрелял чех, судя по форме, работал быстро, уверенно, звук выстрелов доносился ровным, четким ритмом, не сбиваясь.

Вторая серия пошла так же собранно, сорок семь из пятидесяти, один выстрел ушел чуть в сторону на третьем повороте мишени, когда рука дрогнула на долю секунды от неожиданного скрипа стула где‑то в глубине зала, но остальные легли плотно, кучно, в центр.

Третья серия сорок восемь. Четвертая, последняя, снова сорок девять, тот же ровный, отработанный ритм, та же уверенность в каждом движении от подъема руки до спуска.

Итоговая сумма за день сложилась в сто девяносто три очка из двухсот возможных, результат, уступавший лишь чехам, показавшим лучшую стрельбу турнира. Вплотную приблизившийся к сумме баллов поляка Печака, продолжавшего удерживать общее лидерство по трем видам программы.

Северин Аркадьевич записал итог в свой протокол, покачал головой с явным одобрением, чего от него прежде за два дня знакомства не доводилось видеть.

– Сто девяносто три, – сказал он. – Для дебютного олимпийского старта в скоростной стрельбе это очень достойно. Никитин тебя хорошо подготовил, чувствуется рука винтовочника, перешедшего на пистолет с толком, а не для галочки.

Я отошел от рубежа, чувствуя, как медленно спадает напряжение, державшее плечо и кисть последний час. Освобождая место для другого, уже привычного чувства, спокойного удовлетворения проделанной работой, того самого, какое приходило после каждой честно отстрелянной серии еще в пензенском тире, много выстрелов назад.

В комнате отдыха при тире, отведенной для подсчета итогов дня, Тишин уже разложил протокол, полученный от секретариата соревнований. Леднев сидел рядом, все еще с тенью вчерашнего потрясения на лице, но взгляд теперь держал ровнее, собраннее, чем накануне вечером за ужином.

– Смотри, – Тишин пододвинул листок ближе, ткнул карандашом в верхнюю строку. – Чехи взяли лучший результат дня, сто девяносто восемь и сто восемьдесят восемь на двоих, солидная пара. Печак сто девяносто шесть, держит общее лидерство по сумме трех видов.

– А я? – спросил Леднев, наклоняясь ближе к протоколу.

– Сто восемьдесят один, – сказал Тишин без интонации, просто зачитывая цифру. – Не твой лучший день, но и не провал. После вчерашнего это объяснимо, не каждый на твоем месте вообще вышел бы на рубеж в таком раздолбанном состоянии.

Леднев промолчал, глядя на собственную строку в протоколе, не споря с оценкой, но и не находя в ней особого утешения.

Тишин перевел карандаш ниже, к моей строке.

– Сто девяносто три. Третий результат дня по всему турниру, после чехов. Хороший запас по очкам ЕВСК за вид, переводит в существенную прибавку к общей сумме.

Достал блокнот, начал переводить сырые очки в баллы международной таблицы, тем же движением, как когда‑то делал это Никитин на зональных. Только цифры теперь считались по другой, союзной методике, привычной уже за два года сборов.

– По сумме трех видов ты идешь плотно сразу за Печаком, – сказал он, закрывая блокнот. – Отставание умеренное, впереди плавание и бег. Расклад открытый, как и после конкура.

Леднев поднялся со стула, подошел к окну комнаты отдыха, глядя на закатное солнце, садящееся за крышами стрелкового павильона.

– Завтра плавание, – сказал он, не оборачиваясь. – Потом бег. Два дня осталось всего.

– Два дня, – подтвердил Тишин, складывая протоколы в папку. – Расписание то же, подъем в семь, автобус в восемь, бассейн к десяти. На сегодня разбор закончен.

Он вышел из комнаты первым, оставив нас с Ледневым при неубранном столе, где среди разбросанных листков протокола лежал забытый кем‑то из судей огрызок карандаша с потрескавшимся деревянным корпусом.

Тип за окном погружался в вечерние сумерки, где‑то на дальнем рубеже еще звучали редкие, запоздалые выстрелы участников, дострелявших свою программу позже общего графика.

Глава 24Плавание

В Громовке о том, что Алексея Громова, того самого тощего парня, что пять лет назад плавал в мутном Хопре под насмешки Кольки Рябова, взяли на Олимпиаду в Канаду, узнали не сразу и не все разом.

Весть пришла из района, через газету «Сельская новь», где на второй полосе в конце июня напечатали короткую заметку под заголовком «Наш земляк в олимпийской сборной», с фотографией парня в спортивной форме, присланной из облспорткомитета.