– Я всегда хорошо работаю. – он барабанит каменными пальцами по колену. – Твоя женщина, княгиня, она красивая. Глазами ест тебя. Я вижу.
– Она не моя женщина, – возражаю я.
– Как скажешь, – басит иномирец и, уходя, бросает: – Спать пора.
Ночью я почти не сплю. Мысли сегодня кружат, как мухи над банкой с вареньем: иномирцы на складе, иномирцы в библиотеке, где сейчас Гром, выдержат ли иномирцы в лесу, если их найдут. И главное – почему нас до сих пор не накрыли? Я, скорее всего, должен быть в розыске, а спокойно хожу по городу, торгуюсь на рынке, показываю ксивный паспорт. Проверяют, но как‑то вяло. Ждут чего? Будто кто‑то специально закрывает глаза. Или просто бардак в УНМА, а мы такие везучие? И ещё эта княгиня с её нитями, которые становятся розовыми, стоит ей только вдохнуть в мою сторону. А ещё я понятия не имею, что сейчас с Воронцовым, Новиковым, Ветровым. Живы ли, под арестом или уже в камерах. Где Лебедев‑младший, который помогал, а потом исчез.
Решаю, что завтра же утром нужно вытрясти из Мещерской всё, что она знает о своих. Наверняка она в курсе. Потом позвоню Шереметеву. После встречусь со старым графом Апраксиным.
С этим раскладом проваливаюсь в сон – тяжелый, без сновидений.
Просыпаюсь от того, что кто‑то настойчиво стучит в дверь.
– Вставай, командир, – голос Ирины приглушённый, но бодрый. – Княгиня ждёт тебя за завтраком, говорит, есть разговор. Серьёзный.
Глава 6
Я умываюсь холодной водой, натягиваю чистую рубашку и спускаюсь в столовую.
Мещерская уже за столом, сидит с прямой спиной, как на приёме, хотя на ней домашнее платье тёмно‑синего цвета, а волосы убраны в простой пучок. Перед ней – чашка кофе и раскрытая папка с бумагами. Нити её спокойные, золотистые.
– Присаживайтесь, господин Посредник, – приглашает она присесть напротив. Клавдия Петровна тут же появляется с тарелкой – творожная запеканка, румяная, с изюмом и запахом ванили. Даже на чужой кухне она умудряется развернуться так, что местный повар‑француз только вздыхает, а иногда и крутит пальцем у виска.
– Вы хотели поговорить? – спрашиваю прямо, берясь за вилку.
Мещерская пододвигает ко мне бумаги:
– Я о ваших… и наших друзьях – тех, кто остался в столице после всего этого кошмара. – Она делает глоток кофе, не спуская с меня глаз. Неужели я во сне так громко разговаривал? Или же княгиня имеет тайный дар читать мысли. – Воронцов – под домашним арестом, сидит в своей усадьбе, выезд запрещён, охрана на воротах. Новиков – тоже под арестом, у себя на квартире, без связи, телефон отключён. Ветров – в тюрьме, официально за превышение полномочий, но по сути – за то, что помогал вам. Лебедев‑младший – в бегах, говорят, ушёл на юг, конкретного адреса никто не знает, и мне даже мои источники не смогли сказать больше.
Я проглатываю запеканку. Дочку его, Катю, не уберегли, теперь и самого посадили…
– А император? – спрашиваю, отодвигая тарелку. – Что с его экспертизой крови?
Мещерская усмехается, её нити вспыхивают оранжевым, почти красным.
– Объявили, что результаты «соответствуют династии». Как раз перед «Великим днём единства», чтобы успокоить аристократов и заткнуть рты недовольным. Никто не проверял, конечно. Кто ж проверит? Кому охота лишиться головы?
– Но вы не верите? – смотрю на неё в упор.
– А вы верите? – она не отводит взгляда, а в глазах – злость. – После всего, что я видела? После ваших рассказов? Нет, господин Посредник, я не верю.
Выхожу из столовой, возвращаюсь к себе. Нечего высиживать. Воронцов под арестом, Новиков отрезан, Ветров в тюрьме – ведущие рода сейчас не бойцы. Значит, двигать надо через тех, кто ещё на плаву. Шереметев, Апраксин, Корф – у них пока есть свобода рук и, главное, желание что‑то менять. Они не любят новый режим, но в отличие от разгромленных гигантов, ещё могут шевелиться.
Нахожу в телефоне контакт Шереметева. Набираю номер. Длинные гудки, потом щелчок, и сонный, с хрипотцой голос:
– Алло?
– Барон, доброе утро, – говорю я бодро, чтобы он сразу проснулся. – Это Артём Серпов. Помните меня?
– Артём? – голос в самом деле мгновенно становится бодрее. – Конечно, помню. Вы меня на том суде… вытащили. Я тогда так и не понял, как вы это сделали с Еленой… Гениально. Но чувствую, что вы звоните не по тому поводу.
– Чутьё вас не обманывает, барон. Нужно встретиться и поговорить о деле.
Пауза такая долгая, что я уже думаю – отключился. Но он вздыхает, шуршит чем‑то и наконец отвечает:
– Где и когда?
– У вас. Через час. Я приеду один.
– Хорошо. Охрана пропустит. Но без фокусов, Артём.
– Договорились.
Кладу трубку, одеваюсь. Скорбенко уже заводит автобус.
Особняк Шереметева я помню – переулок за Кропоткинской, кованая калитка, фонтан во дворе, сейчас затянутый плёнкой. Охрана у ворот как будто даже узнаёт меня, пропускает без вопросов.
В кабинете всё так же пахнет дровами и дорогим виски – камин горит, хотя на часах только полдень, а виски, очевидно, пьётся прямо сейчас, хотя на тех же часах тот же полдень. Шереметев сидит за столом, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен.
– Артём, – указывает он на кресло у камина, даже не вставая. – Садитесь. Что за срочность?
– Барон, я собираю коалицию. Тех, кто хочет свергнуть императора.
Он ставит бокал на стол, сцепляет пальцы.
– Это государственная измена, Артём. Вы это понимаете?
– Император – самозванец, – говорю спокойно. – Я… видел, всё, что нужно было видеть – он даже не человек. Белов – такой же. Вы слышали про 'Великий день единства. Я считаю, это шоу, чтобы немного расслабить народ. А после него начнут вычищать всех, кто не лоялен до конца. И почему бы им не прийти за вами?
Шереметев молчит долго, смотрит на портрет деда в мундире с орденами.
– Допустим, это так, – наконец выдавливает. – Что вы предлагаете?
– У вас наверняка найдётся пара‑тройка домов – в Москве, или где‑нибудь недалеко за пределами, тихих, незаметных, которые… не пасут. Нам нужны убежища, базы, пункты, называйте как угодно, смысл ясен. И деньги – тысяч пятьсот. Очень желательно сейчас.
– А что я получу взамен? – его голос становится жёстче, нити переливаются оранжевым – жадность, смешанная с беспокойством как от моих запросов, так и за собственную шкуру.
– Место во временном правительстве после переворота. Ваш род – в новом совете. И, что у вас там с банковскими счетами, арестованы? Ваши счета разморозят, я лично прослежу, чтобы это сделали в первую очередь.
– Как вы это сделаете? – он недоверчиво косится на меня. – Опять ваша магия? Как в суде? Но тогда вы работали с живым человеком. А с бумажкой?
– За всякой бумажкой тоже стоит живой человек, – поясняю. – С которым можно встретиться. В общем, не ваша забота, барон. Вы получите результат.
Шереметев молчит долго, водит пальцем по столу и шумно дышит, даже сопит, как закипающий чайник.
– А если я откажусь? – тихо спрашивает он.
– Тогда счета останутся замороженными. И никто не станет их размораживать за вас, потому что договариваться я буду с теми, кто мне помогает. Ваш род останется в стороне – ни в новом совете, ни на плаву. – Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. – Выбирайте, барон.
Он вздыхает, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт потрёпанную чековую книжку в кожаном переплёте. Раскрывает её дрожащими пальцами.
– Пятьсот тысяч – это почти всё, что я могу снять без отчёта, – бормочет он. – К этому празднику цены взлетели, как угорелые. Я ещё вчера заказывал продукты в усадьбу – в два раза дороже, чем месяц назад.
– Потому я и прошу сразу всю сумму. Платите один раз – и получите всё, что обещано. Я не собираюсь разорять вас, барон.
Он выписывает чек, протягивает мне. Я беру, не глядя.
– Дома подготовьте – они должны быть хотя бы пустыми, уж не говорю про «чистыми». Никаких слуг, никаких соседей.
