Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Тысяча двести метров. Триста метров до финиша. Печак впереди сохранял позицию, недосягаемую уже для борьбы, Леднев чуть отстал от лидера, но держал вторую строчку прочно, и вся драма разворачивалась теперь только между мной и Ковачем, идущими плечом к плечу третьими.

На повороте перед финишной прямой венгр начал прибавлять, чувствовал это по участившемуся звуку его шагов позади себя, по тому, как дыхание соперника сделалось резче, короче, готовясь к последнему броску.

Я не позволил ему уйти вперед на повороте, прибавил в ответ, не рывком, а тем длинным накатом, каким когда‑то обошел Голубева на зональных, вкладывая в каждый шаг чуть больше силы, чем в предыдущий, без потери ритма.

Двести метров до финиша. Ковач вышел вперед на полкорпуса, длинными, мощными шагами, тем самым бегом, что вернул он себе после тяжелой травмы, восстанавливая себя упрямо, месяц за месяцем, шаг за шагом.

Я чувствовал, как бедра наливаются свинцом, как дыхание частит уже на два счета вместо привычных трех, но не сбавил хода, держался в полуметре позади венгра, ожидая момента для собственного финишного усилия.

Сто пятьдесят метров. Ковач держал преимущество, но по звуку его дыхания, по тому, как шаг его начал терять прежнюю длину, становясь чуть короче, чаще, различил первые признаки того, что резерв соперника подходит к концу.

Сто метров. Пошел на обгон по внешней дорожке, тем самым длинным, ровным накатом, что тренировал годами, не на взрыв, а на выносливость последних метров, когда у большинства соперников силы уже иссякают.

Поравнялся с Ковачем на восьмидесяти метрах, услышал его частое, рваное дыхание совсем рядом, почувствовал, как венгр из последних сил пытается удержать темп, не отпуская позицию без борьбы.

Пятьдесят метров. Вышел вперед на четверть корпуса, держа технику, не позволяя рукам сбиться с траектории, не позволяя корпусу завалиться от усталости, как учил еще Никитин много лет назад, доводить дистанцию до конца на характере, когда сил уже не остается.

Двадцать метров. Ковач рядом, но чуть позади, его шаг участился до предела, но длина каждого шага заметно сократилась, потеряв ту мощь, с какой он вел последние триста метров.

Финишная лента приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном на фоне трибун. Последний рывок, последнее усилие, ноги горели, легкие требовали воздуха, но тело продолжало двигаться вперед по накатанной годами траектории.

Я пересек финишную черту на полкорпуса впереди венгра, почувствовал, как ноги подкашиваются сразу после ленты, замедлился до шага, потом до полной остановки, согнулся, руки на коленях, дыхание рвалось через горло.

Ковач остановился рядом, тоже согнувшись, тяжело дыша, потом выпрямился, подошел, протянул руку.

– Хороший финиш, – сказал он несмотря на одышку, на ломаном английском, том общем языке, каким объяснялись между собой спортсмены разных сборных в олимпийской деревне. – Тяжелая дистанция сегодня.

Я пожал его руку, чувствуя, как собственные пальцы дрожат от напряжения последних метров.

– Тяжелая, – ответил я так же коротко, не в силах пока сказать больше, потому что легкие все еще горели после финишного рывка.

Глава 26Победа

Отдышался у финишной черты не сразу, стоял, упершись руками в колени, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла, а ноги мелко дрожат от предельного усилия последних ста метров. Ковач рядом выпрямился первым, отошел к ограждению, привалился спиной к металлической стойке, дыша ровнее с каждой минутой.

Судьи у финиша фиксировали время каждого участника забега, выкрикивая цифры секретарю с планшетом, ходившему вдоль линии с блокнотом на длинном ремне через плечо. Голоса судей сливались в общий деловой гул, разбавленный отдаленным шумом трибун, где зрители уже расходились по секторам, обсуждая только что закончившийся забег.

Тишин подошел к ограждению беговой дорожки минут через пять, когда дыхание восстановилось настолько, что можно было говорить без одышки. В руках держал не итоговый протокол, а лишь предварительный листок с местами в самом забеге, полученный от секретаря соревнований.

– Ты третий в забеге, – сказал он, сверяясь с листком. – После Печака и Леднева. Обошел венгра на финише, хорошая работа.

– А по общей сумме?

– Общую сумму пока не свели, – Тишин сложил листок вдвое, убрал в нагрудный карман. – Время у тебя хорошее, лучше, чем я ожидал от резервиста через три дня после включения в состав. Но итог решает не место в забеге, а очки по всем пяти видам сразу. Идем в протокольную, там уже готовят полную таблицу.

Леднев подошел следом, с лицом, покрытым мелкими каплями пота, стекавшими по вискам. Пожал руку, коротко, по‑деловому, но с явным одобрением во взгляде.

– Достал венгра на самом финише, – сказал он. – Красиво сработал, я видел краем глаза, пока сам держал позицию впереди.

– Как твой забег?

– Нормально, – Леднев пожал плечами, не вдаваясь в подробности. – Печак ушел вперед, я держался вторым всю дистанцию, не догнать было, у него сегодня хороший день выдался.

Пошли вместе к протокольному павильону, невысокому строению рядом с судейским столом стадиона, куда стекались официальные результаты со всех пяти дисциплин турнира для сведения в единую таблицу.

Внутри павильона, тесном помещении с длинным столом и несколькими стульями, уже сидел Северин Аркадьевич, разложив перед собой пачку протоколов, полученных от секретариата соревнований за все дни программы. Рядом с ним пристроился представитель делегации, молодой человек в очках, отвечавший за техническую сторону подачи документов в международную федерацию.

– Садитесь, – сказал Северин Аркадьевич, не поднимая взгляда от бумаг. – Сейчас сведем все воедино, время терпит, окончательный протокол федерация утвердит только вечером, но прикинуть можем уже сейчас.

Я сел на свободный стул рядом с Ледневым, глядя, как Северин Аркадьевич раскладывает протоколы по порядку дисциплин, стрельба, фехтование, плавание, конкур, бег, каждый листок со своим набором цифр, ожидающих перевода в единую систему зачетных очков международного пятиборья.

– Начнем по порядку видов, – сказал Северин Аркадьевич, доставая из планшета печатную таблицу нормативов, потрепанную по краям, с пометками карандашом на полях от многолетнего использования. – Норматив по каждой дисциплине дает тысячу очков, кроме конкура, там тысяча двести. Все, что сверх норматива, плюсуется, все, что ниже, вычитается по установленной шкале.

Разложил перед собой протокол конкура первым, тот самый лист с результатами этапа, что видели еще в Бромонте несколько дней назад.

– Конкур у тебя чистый, ноль штрафных очков, – сказал он, водя пальцем по таблице нормативов. – Это максимум за вид, тысяча двести очков ровно. У Печака четыре штрафных, минус небольшой процент от нормы, тысяча сто восемьдесят с небольшим. У Леднева восемь штрафных, тысяча сто сорок примерно.

Записал цифры карандашом на чистом листе, разлинованном заранее под пять граф по числу дисциплин.

– Дальше фехтование, – продолжил он, беря следующий протокол. – У тебя четыре победы из пяти в личном зачете в тот день, что помню по разговорам, это дает хороший показатель выше среднего норматива для группы. Печак и Леднев тоже сильны в этом виде, но у тебя показатель не хуже.

Вписал очередные цифры, сверяясь с формулой перевода побед в очки, зависящей от общего числа участников турнира и распределения побед среди них.

– Стрельба, – Северин Аркадьевич взял третий протокол, тот самый, с суммой сто девяносто три очка, показанной в олимпийском тире два дня назад. – Здесь у тебя серьезный плюс над нормативом, третий результат всего турнира. Печак стрелял ровно, сто девяносто шесть, чуть выше твоего, Леднев слабее обычного, сто восемьдесят один, после вчерашнего дня оно и понятно.

Леднев, сидевший напротив, молча слушал подсчет, не перебивая, только изредка кивал, подтверждая цифры, которые помнил сам.