Щелк!
Якорь реле дернулся, едва слышно. Но этого хватило. Собачка отскочила. Зубчатое колесо прянуло. Молоточек клюнул вниз — быстро, резко, но мягко.
Тук!
Он ударил по трубке и тут же отскочил вверх, встав на взвод. Опилки внутри когерера, которые мы специально слепили магнитом для теста, мгновенно осыпались, став рыхлыми.
— Работает! — выдохнул Сидоров. — Господи, как часы работает!
— А то, — усмехнулся Кулибин, протирая очки краем фартука. — Давай тире.
Григорий зажал ключ.
Тук-тук-тук-тук!
Механизм застрекотал ровно, ритмично. Молоточек плясал над трубкой, не давая опилкам ни шанса на слипание. Как только Григорий отпустил ключ — механизм замер, молоточек завис в верхней точке.
— Идеально, — сказал я. — Мы только что создали первый в мире электромеханический декогерер с пружинным приводом.
Иван Петрович довольно хмыкнул, разглядывая свое творение.
— Забавная штуковина. Щелкает, как кузнечик. Назовем его… «Встряхиватель Кулибина». Нет, звучит грубо. «Импульсный молот».
— Назовем его ключом к эфиру, Иван Петрович, — серьезно ответил я. — Благодаря этой маленькой пружинке мы теперь сможем говорить с армией на десятки верст. Без проводов. Без гонцов. Мгновенно.
Григорий бережно, как драгоценность, взял прибор в руки.
— Я немедленно еду обратно в Подольск, в полевую лабораторию, Егор Андреевич. Нужно встроить это в приемник. Если это сработает на пяти верстах… мы попробуем десять. А там и до Москвы достанем.
— До Москвы пока рано, — осадил я его. — Сначала добейся стабильности. Чтобы в дождь, в снег, в тряску на телеге — работало. Иван Петрович, сможете сделать чертежи для серии? Нам понадобится десяток таких штук.
— Сделаю, — кивнул старик. — Только латунь нужна хорошая, часовая. И пружины заказывать надо у мастеров. Но принцип понятен.
Когда Григорий убежал, прижимая к груди «кузнечика», мы с Кулибиным остались одни среди пушечных стволов.
— Знаете, Егор Андреевич, — задумчиво произнес старик, вертя в руках отвертку. — Странное чувство. Мы тут льем сталь, сверлим чудовищные дыры, взрываем порох, чтобы убивать громко и далеко. А победа, может статься, куется вот в таких маленьких шестеренках. В тихом «тук-тук», которое никто не услышит, кроме обученного вами специалиста, который это «тук-тук» расшифрует и передаст в нужные уши.
— Одно без другого не живет, Иван Петрович, — ответил я, глядя на лежащий на верстаке снаряд с медным пояском. — Пушка — это кулак. А радио… Радио и телеграф — это нерв. Кулак без нерва — просто мясо. А нерв без кулака — беззащитен. Мы строим тело, Иван Петрович. Тело новой армии.
Кулибин вздохнул и снова надел на лоб свою лупу.
— Философия… Ладно, полковник. Нервы мы подлечили. Пойдемте-ка лучше проверим, как там наш гидравлический тормоз поживает. А то масло течь перестало, так я теперь боюсь, не заклинит ли поршень от нашей «супер-точности».
Он вернулся к своим железкам, а я еще минуту стоял, слушая тишину цеха. В ней мне чудился не грохот будущих канонад, а тихий, ритмичный стук крошечного латунного молоточка, пробивающего дорогу сквозь эфирную бурю. Тик-так. Тик-так. Время старого мира истекало с каждым ударом.
* * *
Тишина на заводе бывает обманчивой. Днем она прячется за визгом станков и грохотом молотов, а ночью, когда смены меняются, она выползает из углов, густая и липкая, пропитанная запахом остывающего металла.
Именно в такой неуютный час, когда я сидел над сметой расходов на медные пояски, пытаясь свести дебет с кредитом, дверь моего кабинета отворилась. Без стука.
Я поднял голову, уже открыв рот для резкой отповеди, но слова застряли в горле. На пороге стоял Иван Дмитриевич.
Вид у начальника Тайной канцелярии был не просто уставший — он был ледяной. Обычно сдержанный и ироничный, сейчас он напоминал заряженный пистолет, у которого взведен курок.
Он молча прошел к столу, отодвинул стопку моих расчетов и положил передо мной листок бумаги.
Дешевой, серой, оберточной бумаги. Исписан он был корявым, прыгающим почерком, с кляксами и ошибками в каждом втором слове.
— Читайте, полковник, — голос Ивана Дмитриевича был тихим, но от этого еще более страшным. — Полюбопытствуйте.
Я придвинул лампу.
«…а ишо, дядюшка, барин наш умом тронулся, но хитро. Привезли трубу стальную, звонкую, и нутро ей драть начали. Не просто сверлить, а винтом крутить. Струмент хитрый подвесили, гири пудовые… А как проточили, так нутро стало словно винтовая лестница, токмо мелкая. И говорят мастера, что пуля по той лестнице крутиться станет и лететь верст на пять, а то и дале…»
Я похолодел.
Текст был примитивным, полным деревенских оборотов, но суть… Суть была передана пугающе точно. «Винтовая лестница». Нарезы. Стальная труба. Принцип тяги тросами.
— Кто? — прохрипел я, чувствуя, как внутри закипает бешенство. Не то горячее, азартное, что толкало нас к станкам, а холодное, мстительное.
— Федька, — ответил Иван Дмитриевич, садясь в кресло и вытягивая ноги в запыленных сапогах. — Подмастерье из третьей смены. Тот самый, что стружку выметал и масло подливал, когда вы «гравитационный станок» мучили.
— Кому? — я ткнул пальцем в адрес на обороте, написанный уже другой рукой, более твердой.
— «Любезному дядюшке Прохору Игнатьевичу», — с ядом в голосе процитировал Иван Дмитриевич. — В Варшаву. Герцогство Варшавское. Протекторат Наполеона. Передний край Великой Армии. «Дядюшка», скорее всего, носил эполеты французской разведки и фамилию вроде Дюпон или Лефевр.
Он помолчал.
— Мы перехватили письмо на почтовой станции под Смоленском, — продолжил Иван Дмитриевич. — Мои люди там теперь каждое слово через сито сеют. Федька ваш сдал письмо ямщику за полтину, тот и рад был стараться, да вот беда — грамотный попался смотритель.
— Взяли? — спросил я. — Федьку взяли?
— Нет.
Я вскинулся.
— Почему? Он же предатель! Он же видел станок! Он видел затвор! Завтра он напишет про «гриб» и медные пояски!
Иван Дмитриевич поморщился, словно от зубной боли.
— Сядьте, Егор Андреевич. И выключите кавалериста. Включите голову. Если мы возьмем Федьку сейчас — цепочка оборвется. Тот, кто ждет письма в Варшаве, поймет, что канал раскрыт. И пришлет нового. Более хитрого. Которого мы, возможно, и не найдем сразу. А Федька… он дурак. Жадный, глупый дурак.
Он наклонился вперед, и свет лампы выхватил хищный блеск его глаз.
— У нас есть уникальная возможность, полковник. У нас есть враг, который верит этому каналу. И у нас есть дурак, который готов написать все, что увидит. Или… все, что мы дадим ему увидеть.
Я сидел в кресле, крутя в пальцах карандаш. Смысл его слов доходил до меня медленно, пробиваясь сквозь пелену гнева.
— Дезинформация, — произнес я. — Вы хотите скормить ему тухлое мясо. Провернуть второй раз одно и то же?
— Я хочу, чтобы французские инженеры потратили время и деньги на путь в никуда. А еще лучше — чтобы они убили себя собственными руками.
Он кивнул на чертежи, разбросанные по столу.
— Ваша винтовка, Егор Андреевич. Ваша пушка. Они ведь держатся на волоске, верно? На нюансах. На правильной стали. На углах наклона. На допусках.
— Да, — согласился я. — Одна ошибка в геометрии затвора — и его вырвет давлением. Один неверный градус в нарезах — и ствол разорвет.
— Вот именно. — Иван Дмитриевич улыбнулся, но улыбка эта не коснулась глаз. — Мы не можем просто убить шпиона. Это слишком гуманно для войны, которая стоит на пороге. Мы должны сделать так, чтобы их пушки взрывались на полигонах, убивая их генералов и лучших механиков. Мы должны подсунуть им «троянского коня».
Я встал и подошел к окну. Там, в темноте, спал завод. Где-то там, в бараке, спал и тот самый Федька, мечтая о варшавском серебре. Он не знал, что его судьба уже решена. Он был уже не человеком, а почтовым голубем, которому предстояло отнести чуму в гнездо к врагу.
