Не мирный атом (СИ) - Смирнов Роман

Он встал, прошёл к карте. Не к большой, фронтовой, — к той, английской, с глубинами и фарватерами, что висела с ноября и которую он не велел убирать. Портсмут, Портленд, Дувр — три точки, с которых всё началось. И вот теперь, выше и севернее, Лондон.

— А что Лондон, — спросил он, не оборачиваясь. — Город. Как принял.

Молотов помолчал, подбирая, как сказать точнее.

— По перехватам и по нейтральным — тихо. Без баррикад, без уличных боёв в самом городе. Пожарные команды вышли тушить, полиция осталась на постах, регулировщики стоят. Немец входил по пустым улицам. Кое-где, говорят, даже… — Молотов поморщился, ему не нравилось слово, которое он собирался произнести, — даже с облегчением. Бомбить перестали. Восемь месяцев по ним била баллистика, не было ночи без сирен, а тут вошёл немец — и стало тихо. Обыватель радуется тишине, ему всё равно, чей сапог эту тишину принёс.

— Радуется, — повторил Волков.

— Радуется.

Волков смотрел на карту и думал, что в этом коротком слове — вся цена того народа, которым он два дня назад предлагал не заниматься, потому что он рухнет сам. Рухнул. И в минуту, когда столица легла под чужого, столица не плюнула чужому в лицо, не подожгла себя, не дала бой в переулках, как дали бы — он знал это твёрдо, без всякого учебника, — как дали бы за свою столицу те, кого он водил эту войну. Лондон вышел встречать оккупанта с облегчением, что кончились бомбёжки. Это было то, чего Сталин не прощал и не уважал, и одновременно то, что подтверждало его правоту лучше любой сводки: держава, чьи подданные рады тишине под сапогом, — мёртвая держава, и неважно, что у неё ещё есть флот, север и табличка в Галифаксе.

— Север дерётся? — спросил он.

— Дерётся. — Тут в голосе Молотова появилось что-то почти живое: сантименты кончились, пошло дело. — Шотландия не сложила оружия. Промышленный север, Уэльс, флот, что ушёл в Скапа и в Канаду, — это не сдалось. Объявили, что центр сопротивления теперь в Эдинбурге до особого распоряжения из Оттавы. Немец взял голову, но не тело. И вот тело, товарищ Сталин, ему теперь предстоит давить, кусок за куском, остров большой, и каждый кусок — это гарнизон, это охрана коммуникаций, это карательные команды против тех, кто уйдёт в холмы. Лондоном война на острове не кончилась. Она Лондоном по-настоящему началась.

Волков кивнул. Вот оно. Вот то, ради чего стоило ехать на ночь глядя и ради чего он сам сейчас стоял у карты, а не лёг спать с приятным чувством исполнившегося прогноза.

— Дивизии, — сказал он. — Штудент. Семнадцать дивизий в Кенте, из них три моторизованные. Те самые, из-за которых Бек всё лето грыз ноготь: снять их на Кривой Рог или держать против острова. Что с ними теперь.

— Теперь он их не снимет, — сказал Молотов. — В этом вся соль. Пока остров дрался на юге, у Бека был соблазн: вот возьму Лондон, освобожусь, переброшу Штудента к Клейсту, и тогда на юге у вас, товарищ Сталин, станет кисло. Лондон он взял. А освободиться не освободился — наоборот, увяз глубже. Семнадцати дивизий мало, чтобы держать взятое и давить север одновременно. Ему теперь не снимать с острова, ему туда добавлять надо. Он влез в Англию по локоть и руку обратно не вынет, пока остров не дожмёт, а дожимать он будет долго.

— Долго, — сказал Волков. — Год. Может, дольше. — Он провёл пальцем от Лондона на север, по острову, который на этой морской карте был обрезан сверху, и продолжил линию по памяти, по воздуху, туда, где висели бы Эдинбург и Глазго. — Большой остров. Сердитый север. Флот, который ушёл и будет щипать его коммуникации из Скапа-Флоу. И ни одного солдата, которого он мог бы сейчас снять и поставить против нас. Бек выиграл столицу и проиграл свободу рук. Он теперь прикован к Англии, как каторжник к тачке.

Он отошёл от английской карты и встал перед большой, фронтовой. Кривой Рог. Кировоград. Дальше — Буг, Днестр, и за ними уже другие имена.

— А американцы, — спросил он, не поворачиваясь. — Что американцы. Союзник пал, столица союзника под немцем, правительство бежало за океан и приплыло, считай, к ним под дверь. Что Рузвельт.

— Ничего, — сказал Молотов. — Соболезнования. Заявление о солидарности: свободный мир скорбит и оккупации не признаёт. И ни одного транспорта, ни одной дивизии. У них Япония, товарищ Сталин. У них весь флот и вся армия смотрят в Тихий океан, и в Европу им идти нечем и, главное, незачем.

— Незачем, — сказал Волков, и в этом слове было удовлетворение человека, чья догадка подтвердилась дважды за один вечер. — Вот это, Вячеслав Михайлович, запомните и положите в основу всего, что мы будем теперь делать. Незачем. Англия для американца — такой же конкурент за океан и за торговлю, как для нас за Европу. Пока Британия была сильна, она Америке мешала жить так же, как мешала нам. И вот её не стало — а руки чисты, мешать перестала сама. Думаете, Рузвельт это оплакивает? Он за закрытой дверью наливает себе и пьёт за здоровье Бека. Который убрал ему конкурента бесплатно, как Бек, сам того не зная, убрал конкурента и нам.

Он повернулся к Молотову.

— Вот вам и весь союзный лагерь в одной картинке. Не стало общего врага между нами и англичанами — кончились и союзники, я вам это говорил. А сегодня видно и второе: общий враг — это была единственная нитка, которой все трое были связаны. Перерезали нитку — и каждый рад беде другого. Англия пала — Москва считает выгоду, Вашингтон пьёт втихую, и никто, ни одна живая душа в мире не послала за неё умирать ни одного своего солдата. Вот цена слова «союзник». Хорошо, что мы её узнали сейчас, а не после войны, когда будем делить.

Молотов слушал, и в нём шла та работа, которую Волков знал и любил в нём: он не возражал и не поддакивал, он сверял. Сверил. Кивнул — коротко, как ставят галочку.

— Из этого следует, — сказал Молотов, складывая вслух, — что у нас есть время. Бек прикован к острову. Американец смотрит в Тихий. На юге у нас, по сути, развязаны руки на столько, на сколько Бек завязнет в Англии.

— Из этого следует ровно это, — сказал Волков. — Окно. И окно надо брать, пока оно открыто, потому что такого больше не будет: чтобы оба западных игрока разом были заняты и при этом друг другу не помогали. Кировоград берём в этом месяце. Не «к исходу дня», а как стои́т взять, чтобы держался. Буг — до распутицы. Василевскому передайте: расчёт, который он мне нёс под западное направление, пусть смотрит заново, смелее. Тот его расчёт был на случай, когда Бек мог снять с Англии дивизии. Бек их теперь не снимет. Значит, под нами на юге немца ровно столько, сколько есть сегодня, и завтра не прибавится. Пусть считает из этого. Это меняет сроки.

— Меняет в нашу сторону.

— Сильно в нашу сторону. — Волков сел обратно за стол, придвинул бумагу, взял карандаш. — Бек думал, что, взяв Лондон, он купит себе свободу для удара по нам. А купил гирю на ногу и год возни. Он умён, Вячеслав Михайлович, он умнее всех, с кем мне приходилось воевать. Но он впервые сделал то, чего прусский генерал делать не должен: позарился на большое и красивое — на столицу, на символ, на «Лондон взят» в утренней сводке, — вместо того чтобы посчитать, во что это станет послезавтра. Он выиграл заголовок и проиграл войну на полгода вперёд. Я бы на его месте Лондон не брал. Я бы держал остров за горло на юге и не лез внутрь, чтобы не увязнуть. Но он полез. И слава богу, что полез.

Он что-то написал на листке — Молотов со своего места не видел что. Цифру, короткую. Посмотрел на неё, подержал карандаш над бумагой, как держал бы его над картой, выбирая, куда поставить галочку.

— Лондон пал, — сказал Волков, не Молотову, а скорее себе, проверяя слово на вес. — Великая держава бросила столицу и уплыла в Канаду, а её народ радуется тишине. Туда ей и дорога. Одной короной в мире меньше, и сняли её не мы. — Он положил карандаш. — Запоминающийся будет день. В учебниках бы про него написали с большой буквы, если бы остался хоть один учебник, где про это написано. Но такого учебника нет. Этот день мы пишем сами, начисто, без черновика.